Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". Местечко Марка Шагала. Обложка книги.

Автор благодарит за помощь в работе над книгой директора Музея Марка Шагала Людмилу Хмельницкую, заместителя директора по научной работе Витебского областного краеведческого музея Валерия Шишанова, председателя Шагаловского комитета Давида Симановича, а также Евгения Аграновича, Лею Апарцеву, Ольгу Гадаскину, Эллу Гоз, Дину Каган, Самсона Суседа, Нину Тихомирову, Илью Чернякова.

В дизайне обложки использованы мотивы работ Марка Шагала, фотографии Аркадия Шульмана, Дениса Богорада, а также из экспозиции Лиозненского военно-исторического музея.
Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". "Местечко Марка Шагала". Очерк.

Очерк «Местечко Марка Шагала» рассказывает о 500-летней истории и о людях местечка, а ныне городского поселка и районного центра Лиозно.

Книга рассчитана на широкий круг читателей.


Составитель: Шульман Аркадий Львович

Ответственный за выпуск: В. Силенок

Редактор Д.Г. Симанович

Компьютерное макетирование и верстка: Д.В. Богорад

Дизайн обложки: А.Р. Фрумин

Корректор: Е.Л. Гринь


Местечко Марка Шагала на фотографиях.
ПОСМОТРЕТЬ		 Местечко Марка Шагала. Очерк.
СКАЧАТЬ
(pdf-формат, объем 364 Кб)

***

Лиозно – небольшой городок даже по меркам белорусских районных центров. Центральная улица, несколько десятков кирпичных домов, мост через речку Мошну, железнодорожная станция, памятник «вечному» Ленину, мемориальная доска на Доме культуры, сообщающая, что на этом месте когда-то жила семья Шагалов, – вот, пожалуй, и все архитектурные изыски.
Иностранных туристов до недавнего времени в Лиозно и вовсе не видели. И когда на рубеже XXI века здесь появилась первая туристическая группа из Германии, на иностранцев смотрели, как на пришельцев с другой планеты. Бабушки, целыми днями сидевшие на крылечках, подходили к заборам и потихоньку спрашивали:
– Чего им здесь надо?
Даже собака, лежавшая посреди дороги и купавшаяся в песке, услышав иностранную речь и увидев непривычно большую группу людей, лениво поднялась и поменяла пыльную дорогу на канаву, заросшую травой.
Местные мальчишки решили сделать иностранным гостям подарок – преподнесли петуха, крылья которого были покрашены в синий цвет. Вряд ли когда-то эти мальчишки видели картины Шагала или даже слышали о нем. Но странно: на картинах Марка Захаровича, который, как волшебник, жонглировал красками, зеленые скрипачи играли только им известные мелодии красным рыбам и синим петухам.
Мы гуляли по улицам тихого, как сон, городка, и на душе становилось спокойно и радостно. Кругом была красота, как будто великий гений рисовал картины и составлял их одну к другой, строя улицы и сажая деревья. И даже заборы с облупившейся краской и невысыхающая лужа рядом с колонкой дополняли композицию.
Кто-то из немецких гостей сказал:
– Эти места созданы для художников.
Я подумал: как жаль, что в Лиозно до сих пор не проводятся пленэры, куда бы приезжали художники со всего мира, чтобы побывать на Родине Марка Шагала, поработать здесь. Красота обладает потрясающей энергетикой, она рождает новую красоту. Художники, приезжающие на пленэр, оставляли бы в дар этому удивительному городку хотя бы по одной своей работе. Какая картинная галерея собралась бы здесь! Под стать Лувру или Третьяковке.
Мечты, мечты… Хотя, кто знает? Может быть, со временем они станут реальностью.
Кто бы мог подумать пару десятков лет назад, когда в Советском Союзе Марка Шагала дальше Москвы и Ленинграда никуда не пускали, что в маленьком Лиозно пастор Роймшюссель из немецкого города Ганновера будет читать лекцию о Шагале. И во Дворце культуры соберется полный зал, как будто на гастроли приехала эстрадная звезда. И дети снова вынесут на сцену петуха – того самого, что подарили год назад и которого гости из Германии оставили в Лиозно подрастать.
Правда, местный художник написал в объявлении, что выступать будет не пастор Роймшюссель, а профессор Ганс из Нинбургского университета. Не беда, что в Нинбурге до сих пор нет своего университета. Может быть, человек, написавший плакат, окажется пророком. И пастор не обиделся, что его фамилию исказили. Роймшюссель не самая простая фамилия для белорусского уха. Главное, что о Шагале вспомнили на его родине.
Сегодня Лиозно записано в маршрутах многих туристических групп.
Во время одной из поездок у меня спросили:
– Где можно прочитать о Лиозно, о том времени, когда художник приезжал в этот городок, о лиозненской родне Шагала?
Вопросов было много.
Вот так появился замысел написать этот очерк. Потом он стал разрастаться, и, в конце концов, получилась книга о евреях Лиозно.
Однажды на выставке «Пейзажи Марка Шагала» я увидел его работу, нарисованную в 1911 году чернилами на бумаге, – «Лиозно». По проселочной дороге едет телега. Возница, скорее всего дядя Нех, тот самый, что закупал скот в окрестных деревнях, натянул вожжи и остановил лошадь. Художник спрыгнул с телеги и смотрит вдаль. Внизу, чтобы всем было понятно, Марк Шагал написал: «…я вечером наслаждаюсь природой. Лиозно».
Глядя на эту картину, мне в голову пришла сумасбродная идея: забраться на телегу, благо, места на ней хватает, и отправиться в путь вместе с художником и его дядей. Правда, поедем мы вначале не к родне Марка Захаровича, хотя уверен – там, у гостеприимных людей, нас бы ждал накрытый стол и задушевные беседы.
Мы поедем по ухабистым дорогам времени, поедем в глубь десятилетий и веков…

 

История в полтысячи лет


Князь Великого княжества Литовского Иван Асовицкий 500 лет назад начал строить местечко под названием Лиозно. Давно хотелось ему возвести замок для отдыха на своем пути из Витебского воеводства в Смоленск и обратно домой. Нелегкие годы выдались князю: вотчина большая, на границе неспокойно. Уже сто лет прошло, как завоеван Смоленск великим Витовтом, а московский князь Василий III твердо решил отвоевать его у литвинов. Надо срочно укреплять границы, и Иван Асовицкий решился на строительство. Долго выбирал место, объездил, пешком исходил не один десяток километров, пока наконец не остановил взор на красивом равнинном месте на берегу спокойной реки Мошны, между двумя ее маленькими притоками Проней и Бобровой.
Во всех окрестных деревнях говорили, что лучше и искусней микулинских мужиков строителей нет. Руки у них золотые. И приказал Иван Асовицкий привезти на берег Мошны микулинских мужиков. Потянулись обозы из Микулина и Смоленска. Восемь лет шло строительство. Возвели замок для князева ночлега, заезжий дом для челяди, дома для строителей поставили, мосты навели через Мошну. И конечно, церковь построили, в честь святой Марии Магдалины освятили ее. Любовались и удивлялись местные жители, глядя на мастерство заезжих строителей, но между собой все равно именовали их «лёзными», что значило чужими. Отсюда, согласно легенде, и пошло название местечка.
Хотя есть и другие версии происхождения названия. Некоторые утверждают, что на берегах Мошны росло много лозы. Отсюда и появилось Лиозно.
Кто-то считает, что первый дом срубили братья Лиозновы.
В старославянском языке «лез», «леж» – основа слов, обозначающих низкое, болотистое место. Возможно, так появилось название Лиозно.
Места здесь особенные. Говорят о мощной энергетике, которую дарят людям эти леса, поля, реки и озера. Наверное, поэтому сюда любят приезжать на отдых жители больших городов. Мне кажется: кто однажды увидел эти живописные пейзажи, гулял по сосновым лесам, рыбачил на озерах, обязательно вернется еще не раз.
Люди, связанные с экономикой, в первую очередь, видят удобное географическое положение: перекресток дорог с востока на запад, с севера на юг. Недалеко Москва, Петербург, Витебск, Минск, Смоленск. Но то, что привлекает деловых людей, привлекает и военных. Они, как говорится, всегда идут в одной связке. Лиозно на протяжении всей истории было и лакомым кусочком, и твердым орешком для правителей и военачальников.
С 1514 года Лиозно вошло в состав Московского государства, но через двенадцать лет снова оказалось в Великом княжестве Литовском. Во время русско-польской войны здесь находился стан русского царя Алексея Михайловича. С 1657 года Лиозно перешло под власть Речи Посполитой.
Много воды утекло с тех пор в реке Мошне. Утверждают, что в былые времена она была куда полноводнее. И плавали по ней ладьи, на которых возили купцы лен, пеньку, мед и другие товары. Сначала плыли из Мошны в реку Черницу. Из нее попадали в Лучёсу, а затем в Двину. (Западной Двиной река стала называться только с конца XVIII века, после вхождения в состав Российской империи, где была еще и Северная Двина). Дальше товары шли на базары и ярмарки Витебска, Риги, по Балтийскому морю попадали в Скандинавские страны. Тем же водным путем сплавляли лес. Кстати, и название реки, как гласит легенда, имеет купеческие корни. Плыла когда-то по ней ладья, груженная товаром. Стоял купец, любовался окрестными местами. Согнулся, чтобы зачерпнуть ладонями чистейшей речной воды, да и не заметил, как кошель с деньгами, висевший на шее, упал в воду.
– Мошна, мошна, – закричал он.
Стали нырять гребцы в воду, да места здесь глубокие, так и не нашли кошель с деньгами.
Трудно поверить в эту легенду, глядя на пересыхающую летом, зарастающую водорослями и травой речку Мошну…
С начала XVII века владел Лиозно знаменитый княжеский и магнатский род Огиньских. С этого самого времени и появилось здесь местечко.
В польском языке «мястэчко» – это поселение полугородского типа, то есть еще не город, но уже и не деревня.
Представители местной знати приглашали евреев селиться в принадлежащих им селах и городах. Делали они это не из благотворительных побуждений, а потому что так было выгодно. Во-первых, евреи старательные и аккуратные работники. Стремились учить своих детей, а грамотные люди лучше овладевают ремеслом. Жизнь научила евреев быть практичными, понимать толк в коммерции. И, что немаловажно, вновь прибывающие люди покорны и покладисты.
«В шляхетских городах, местечках и имениях евреи были самым деятельным и предприимчивым элементом, – писал в книге «Очерки времен и событий» Феликс Кандель. – Многие евреи переселялись в эти «частные города». Там не было конкуренции, и они успешно занимались импортом и экспортом товаров, в большом количестве вывозили в Западную Европу лес и сельскохозяйст­венные продукты. Они доставляли панам доход от молочного хозяйства, мельниц, винокурения, содержания шинков, других предприятий и ремесел, а те могли беспечно проводить время в веселых забавах»1.
Зато в минуты опасности шляхта брала евреев под свою защиту и заявляла, что «причинившие им вред будут наказаны».
Многие из таких населенных пунктов постепенно превращались в еврейские городки – «штетлы», большинство жителей которых занимались арендой помещичьих садов и огородов, скупкой сельхозпродуктов, коробейничеством, различными ремеслами.

 

Первые евреи Лиозно


При Льве Самуэле Огиньском первые евреи поселились в Лиозно. Вряд ли сегодня кто-то точно укажет дату, когда это произошло: не сохранилось документов, но, предположительно, было это в первой четверти XVII века.
Так что предки Шагала, поселившиеся в Лиозно позже, тем не менее, исторически каким-то образом обязаны Огиньским. Одним из представителей этого рода был Михаил-Клеофас Огиньский, государственный деятель, дипломат и композитор, автор известного полонеза «Прощание с Родиной».
В мире все так переплетено, что за какую бы ниточку ни потянул, отзовется весь клубок. Только этим клубком является земной шар.
Одним из первых, а может быть, и первым главой Лиозненской еврейской общины был реб Элханан. Из хасидских преданий известно, что его отца звали реб Элиша. Он был одним из первых евреев, поселившихся в этих местах. Его называли Сладкий, потому что все свои слова он сопровождал восклицанием: «Сладкий отец небесный».
Первым раввином Лиозно был рабби Шамай.
Во времена русско-польской войны, которая продолжалась до 1667 года, евреям приходилось очень тяжело. В городах и местечках, завоеванных русской армией, их заставляли насильственно принимать христианство, а тех, кто оставался верен религии отцов, грабили, убивали, изгоняли из обжитых мест.
В Витебске евреи, понимая грозящую опасность, вместе с остальными людьми обороняли город от осаждавших войск: копали рвы вокруг крепости, укрепляли стены, сражались. Взяв город, командующий русской армией граф Шереметев, пленил многих евреев, которые помогали обороняющимся. В Лиозно руководители общины сумели каким-то образом договориться с графом Шереметевым, и евреев не тронули. Более того, лиозненские евреи начали поставлять провиант для русской армии. Были те, кто обогатился на этой войне. Видя такое отношение к лиозненским евреям, их соплеменники из Витебска стали переселяться в местечко.
Можно восстановить семейные хроники тех времен. Сыном реб Элханана был реб Иекутиель. Он прожил долгую жизнь, и, когда состарился, о его возрасте знали в Лиозно только сторож Моше и повивальная бабка Злата-Хава, которые были еще старше его.
Интересной и заметной личностью был реб Иекутиель. Он открыто выступал против лиозненских богачей, живших на широкую ногу. Говорил, что нельзя позволять женщинам чрезмерно украшать себя. Это не было старческим ворчанием. «Большое зло носить дорогие украшения, – утверждал реб Иекутиель. – Может привести к зависти соседей. А зависть – к доносам и другим бедам». Реб Иекутиель утверждал, что здешний мир отдан Эсаву, а потусторонний мир – Яакову. А для того, чтобы Яаков мог существовать в том мире, дал ему Всевышний также частицу здешнего мира. Еврейский здешний мир соткан из благодеяний. Еврей не может ими пользоваться без произнесения благословения. Если он этого не делает, то совершает грабеж, и за это Всевышний посылает на него беды и страдания.
Сложные построения, но был реб Иекутиель из породы местечковых философов, которые любили греться на завалинке и размышлять, ни мало ни много, об устройстве мироздания.
В те далекие времена в местечке царил мир. И евреи, и неевреи жили – каждый, соблюдая свои законы, но не навязывая друг другу правила, которые следует исполнять и днем, и ночью, и дома, и на улице. История показала, что межконфессиональный мир трудно создается, но легко разрушается. И существует до тех пор, пока не вкрадывается в него чей-то злой умысел.
Однажды прибыл в Лиозно новый ксендз. Он был юдофоб, читал в костеле ядовитые проповеди, полные ненависти к евреям. И конечно же, подпустил в одной из проповедей слова, что маца замешена на христианской крови.
Через несколько дней после еврейского праздника Пурим и почти за месяц до Песаха прибыли в Лиозно вооруженные солдаты и арестовали двух евреев. Раввину и правлению общины сообщили, что арестованные обвиняются в краже христианского ребенка, чтобы зарезать и его кровь добавить в мацу. В хасидской хронике подробно описано, как постилась община, как трубил в шафар габбай (староста синагоги) реб Барух и как хазан (кантор) реб Иешая пел главу 79 Тэилима (Книга Псалмов) и все повторяли стих за стихом.
У лжи во все времена были короткие ноги. Однажды к ксендзу пришел крестьянин и при всех заявил, что его сосед, которому поручили выкрасть ребенка, внезапно умер. А перед смертью просил напомнить ксендзу, что тот обещал ввести его в рай… Ребенка обнаружили живым и здоровым в соседней деревне.
В 1766 году в Лиозно числилось 82 еврея, плативших подушную подать.2

 

Основоположник учения ХАБАД


Биография реб Боруха – отца первого любавичского раввина и основоположника учения ХАБАД Шнеура-Залмана хорошо известна. Четырнадцатилетним мальчиком Борух Познер оставил дом в Витебске и отправился в путь. Его дорога лежала через местечки Белоруссии. Сначала он пришел в Добромысли, а потом, через три года, оказался в Лиозно. Он не только самым серьезнейшим образом штудировал Талмуд, Тору, другие священные книги и комментарии к ним, но и хотел зарабатывать на жизнь своим трудом. Это был принцип, которому он следовал всю жизнь. Еще в детские годы Борух Познер понял, что морали и добросердечности надо учиться у простых людей, или, как их называли, «людей земли» (амей аарец – иврит). Отправился Борух в народ, на несколько веков опередив русских народников, в принципе, если убрать религиозную составляющую, пропагандировавших те же идеи.
В еврейской истории эти люди назывались «нистарами» – тайными цадиками. В то время это движение получило широкое распространение. Основоположник хасидизма Баал-Шем окружил себя нистарами. Они странствовали из города в город, из поселения в поселение, несли евреям знания, доказывали, что необходимо заниматься ремеслами и сельским хозяйством. Баал-Шем считал первоочередной задачей, стоящей перед ним и его учениками, оздоровление тела, после чего можно и нужно браться за духовную жизнь, за оздоровление души.
В Лиозно Борух Познер пришел в начале 1740-х годов. Еврейская община местечка уже имела свой «табель о рангах». Были богатые люди и голь перекатная, ученые-талмудисты и те, кто добывал свой хлеб тяжелым физическим трудом.
По прибытию в Лиозно Борух Познер засел за учебу в Большой синагоге. Ее старостой был реб Элиезер Зундель. Здесь молились самые уважаемые и богатые жители местечка. Была еще одна синагога на окраине Лиозно. Туда приходили бедняки. Эта община не могла содержать даже платного служку.
Борух Познер стал думать, как заработать деньги на пропитание. Вот отрывок из хасидских летописей.
«Он вышел на улицу искать работу. Хотел заняться переноской тяжелых грузов, но вскоре обнаружил, что в Лиозно таких грузчиков слишком много и все они семейные люди.
– Я не лишу их заработков, – решил про себя Борух и начал искать что-либо другое.
Он хотел стать водоносом. Оказалось, в Лиозно слишком много бедняков, которые не могут позволить себе такую роскошь – платить за доставку воды в дом. Они сами шли к колодцам, речкам и обеспечивали себя водой. Более зажиточные жители местечка давно уже имели своих постоянных водоносов. Отнять у кого-либо из этих водоносов их хлеб? Боже упаси! Это означало бы совершить вопиющую несправедливость.
Борух пошел бы колоть дрова. Но в Лиозно было достаточно бедняков, готовых выполнить любую самую тяжелую работу, лишь бы заработать на кусок хлеба. С этой беднотой он конкурировать не станет».
Безусловно, легенды всегда остаются легендами, и придирчивый читатель найдет в них много несоответствий.
«Боруху пришлось пройти мимо огородика зеленщика. Через ограду он заметил еврея, копавшегося в грядках, вырывавшего дикорастущие травы и поливавшего зелень водой. Огородник увидел Боруха и спросил его, не желает ли он помочь ему в работе.
– Я заплачу тебе за это, – добавил он. – Мне тяжело все делать самому.
…Помимо участка с овощами у огородника был также сад, который он арендовал у местного помещика в компании с одним евреем. Уже начали поспевать фрукты. Пришло время, когда необходимо было сторожить сад от воров и птиц, портивших фрукты на деревьях.
Имя хозяина Боруха, а, вернее, – одного из хозяев, так как сад арендовали два компаньона, было Авраам, а второго компаньона – Азриель».
Давайте поближе познакомимся с реб Авраамом, еще одним заметным представителем лиозненской общины.
«…принадлежал к числу тех благородных душ, которые давно уже видели необходимость в том, чтобы евреи взялись за труд, как за единственно верный источник существования. В молодые годы реб Авраам удостоился звания иллуй.3 Он стал зятем почтенного зажиточного еврея и несколько лет после женитьбы находился на полном иждивении тестя, согласно уговору. Когда срок этого обеспечения истек, и реб Аврааму пришлось подумать об источнике самостоятельного существования, тесть пожелал, чтобы его зять стал раввином. Реб Авраам был, конечно, в силах и достоин занять пост раввина в лучших еврейских общинах. Но он, ни в коем случае, не хотел быть раввином. Решил жить трудами рук своих и взялся за огородничество. Выращивал различные овощи и продавал их в Лиозно. В дальнейшем занялся не только огородом, но и арендой садов. В свободное время реб Авраам изучал Тору. Вся Лиозна (стиль авторский – А.Ш.) знала, что реб Авраам принадлежит к тем возвышенным душам, которые не желают пользоваться Торой, как источником существования».
В молодые годы Авраам учился в Бешенковичах у реб Авраама-Зеева, который считался крупным талмудистом.
…Читаю названия местечек: Лиозно, Бешенковичи, Яновичи, Колышки, Добромысли, которые когда-то были центрами еврейской цивилизации. Здесь жили ученые-богословы, писались трактаты, отсюда рассылались по миру мудрые письма… Я бываю в этих местечках. Правда, прошло очень много времени – двести, а то и триста лет. Но все равно порой мне кажется, что происходило это на другой планете, где были местечки с такими же названиями.
…Реб Авраам считался в Лиозно большим ученым. Он читал лекции по Гемаре4 в синагоге, которая находилась на Колышанской улице. Эту синагогу мы будем вспоминать еще не раз. Важно подчеркнуть, что в 1740-е годы она уже действовала.
В двадцатые годы прошлого, XX века, эта синагога, по описанию писателя, уроженца Лиозно, Бориса Чернякова, выглядела так: «Массивное двухэтажное здание под черепичной крышей, сложенное из потемневших от времени дубовых брусьев…»5
В тридцатые годы того же беспокойного XX века, когда в советской стране атеизм стал воинствующим, синагогу, служившую людям и Богу двести лет, закрыли.
«…мебель переломали и выбросили, а само помещение превратили в склад льна».6
В июле 1941 года, во время артиллерийского обстрела, когда сгорело три четверти Лиозно, сгорела и Большая синагога, которая в течение двух веков была одним из символов местечка.
«…Борух пришелся по душе реб Аврааму, Авраам – реб Боруху. И стал реб Борух зятем реб Авраама. Реб Борух женился на Ривке. Тесть построил молодым дом, купил участок земли в нескольких верстах от Лиозно, чтобы Борух мог тоже заняться огородничеством».
В 1745 году, или, по еврейскому летоисчислению, 18 Элула 5505 года, у них родился мальчик, которого в честь деда, отца Боруха, назвали Шнеур-Залман.
По семейному преданию, Борух Познер и, естественно, его сын Шнеур-Залман были потомками знаменитого брестского талмудиста Шауля Валя, которого, если верить легенде, даже на одну ночь избрали польским королем. И уже безо всяких легенд, а согласно документам, потомком Шауля Валя был также и Карл Маркс. Интересное родство основоположника ХАБАДа и марксизма.
Сыновья Боруха Познера стали раввинами и видными учеными-богословами: реб Мордехай был раввином в Орше, Моше – в Баево, а затем в Лепеле, Иуда-Лейб – в Яновичах, он же написал комментарии к «Шулхан аруху». 7
Шнеур-Залман очень рано обнаружил удивительные способности. Отец отдал его в школу местного лиозненского талмудиста реб Иссахара-Бера Любавичского, но тот отказался стать преподавателем юного Шнеура-Залмана, превосходившего его знаниями. А через год местный раввин в протоколе лиозненской общины от 1760 года назовет мальчика «удивительным ученым, танной8 и изощренным в талмудической казуистике».9 Слава о юном даровании из Лиозно быстро разнеслась по окрестным городам и местечкам, и витебский богач, один из старшин местной общины, Иуда-Лейб Сегаль решил породниться со Шнеуром-Залманом и выдать за него свою дочь. Пятнадцатилетний юноша женился и переселился в Витебск.
В то время идеи хасидизма, как позднее скажет по другому поводу революционный классик, «овладевали массами». Древнееврейское слово «хасид» означает набожный, богобоязненный. Хасидизм стал оппозицией ортодоксальному талмудизму с его до крайности доведенными ритуальными догмами и требованиями, а также всевластию руководителей общин и раввинов.
Хасидские цадики10 тоже требовали строгого соблюдения религиозных заповедей, традиций и обрядов, однако они выступали против крайнего аскетизма, против замкнутости и отшельничест­ва. Хасидизм приобрел много сторонников среди малоимущих евреев. Среди бедных всегда много недовольных, а недовольные стремятся к чему-то новому. Такая логика. Бедным кажется, что новое не только избавит их от всех бед, но и даст шанс показать себя, стать, в конце концов, влиятельными и богатыми.
Заинтересовался хасидизмом и Шнеур-Залман. Причины, по которым он увлекся этим учением, были не меркантильного или корыстного плана, а, скорее, относились к философской стороне.
Бывают люди, которые многим кажутся странными. Обычно они не знают середины и очень быстро становятся лидерами, вождями или, так и не добившись признания, доживают свой век непонятыми в приютах, кормясь подаяниями.
К породе таких «странных» людей относился Шнеур-Залман. Он не только был гениальным мыслителем, но и оказался востребованным самим временем – быстро стал лидером, вождем нового религиозного движения. Правда, хасиды не называют таких людей лидерами или вождями, для них они – праведники или цадики.
Шнеур-Залман с головой уходит в хасидизм и отправляется в местечко Межерич, чтобы стать учеником великого Магида Доб-Бера Межеричского. Путь из Лиозно до Межерича – местечка в юго-западной Украине – неблизкий. Поезда не ходили, самолеты, сами понимаете, не летали. Добирались, как могли, на повозках или пешком. На дорогах промышляли лихие люди. Следовало подумать о питании и ночлеге. Надо было быть очень смелым человеком, уверенным в том, что дальний поход приведет к нужной цели.
Когда Шнеур-Залман ушел из местечка Лиозно, этот населенный пункт входил в состав Речи Посполитой, когда вернулся – уже был русской провинцией. В 1772 году произошел первый раздел Речи Посполитой, осуществленный Россией, Австрией и Пруссией. По нему Лиозно и вся восточная Белоруссия отошли к России.
В те времена у еврейских общин (кагалов) еще оставались реальные права самоуправления. Руководство решало внутренние дела. Община содержала молитвенные дома, суды, школы, бойни для скота, кладбища, бани. Правление являлось ответственным за сбор и внесение в государственную казну причитавшейся с евреев поголовной подати, собирались средства на общинные нужды. Все выборные должности являлись почетными и не оплачивались.
В 1795 году права кагалов были ограничены только религиозной сферой деятельности. В том же году евреям было запрещено заниматься земледелием. Мол, не ваша земля, и воспользоваться ею вам разрешено только один раз – когда на кладбище вас будут закапывать.
Но вернемся к Шнеуру-Залману. В 1782 году он возвращается и селится в Лиозно. Слава Богу, виз тогда не было, и пограничникам взятки давать не надо было. (Или мне это только кажется?!)
Шнеуру-Залману не сидится спокойно рядом с молодой и обеспеченной женой. Он начинает разрабатывать философию ХАБАДа.
Понятие ХАБАД образовано от первых букв трех ивритских слов: «хохма» – мудрость, «бина» – понимание, «даат» – знание.
Источником веры рабби Шнеур-Залман считал не чувство и не экстаз, а разум. Разум должен господствовать над чувствами и руководить ими, и хорошо только то восторженное состояние, которое является результатом учения, размышления и созерцания. В человеке, учил рабби Шнеур-Залман, находятся две души: животная – источник его физической жизни, чувств и ощущений, и Божественная – источник духа, «частица Бога в небесах», которая существовала до того, как была водворена в тело человека, и продолжает сущест­вовать после его смерти. Животная душа, с ее естественными наклонностями и инстинктами, не является злом. Но она обладает «влечением ко злу»… Всякий человек приближается к Богу, когда Божественная душа преобладает в нем над животной…
Эта философия была воплощена в широко известном труде «Тания», над которым рабби Шнеур-Залман работал в течение двадцати лет.
Его называли Алтер Ребе, что в переводе на русский язык означает «старый учитель». Он основал в Лиозно иешиву для избранных им учеников. Ее, учитывая огромные заслуги, называли Академией.
За десять лет число приверженцев рабби Шнеура-Залмана по всей Восточной Европе возросло до ста тысяч человек. И многие из них стремились попасть в Лиозно, чтобы увидеть или услышать своего цадика. Шнеур-Залман, благодаря необычайной энергии, громадному организаторскому таланту, репутации выдающегося талмудиста, обаянию личности, стал пользоваться исключительным влиянием на хасидов.
Что творилось в местечке Лиозно! На постоялых дворах, в домах жили люди, приходившие за сотни километров. Как писали в одном из доносов недоброжелатели Шнеура-Залмана, «…на праздники сектанты (хасиды – А.Ш.) съезжаются в г. Лиозно к своему раввину Залману Боруховичу в числе 1500 человек или более, так что в домах ужасная теснота».11
Но Лиозно по-прежнему оставалось небольшим местечком, а еврейская община, даже среди общин Белоруссии, не выделялась масштабами.
В первой половине XVIII столетия часть еврейских общин организовалась в областной съезд (ВААД) под названием Белорусская синагога. В 1759–1760 годах Белорусскую синагогу составляли 46 кагалов, которые платили следующие суммы поголовных податей: лиозненский кагал платил 130 злотых; кагал Быхова – 700 злотых; Витебска – 840; Дубровно – 402; Колышек – 210; Любавичей – 280; Сенно – 108, Смольян – 600, Толочина – 320, Чаусов и Пропойска – 200, Шамова – 210, Шклова – 1500; Яновичей – 248…12
Как видите, лиозненский вклад был небольшим.
Чем больше приверженцев было у Шнеура-Залмана, тем агрессивнее становились его противники, тем яростнее атаковали враги. Последователи виленского Гаона – «миснагдим», понимая, что у них появился опаснейший конкурент, пускаются во все тяжкие… Они пишут доносы в Петербург, в тайную канцелярию. У евреев к доносчикам относятся с особой брезгливостью. Их называют на идише «шмекер», то есть человек, от которого дурно пахнет. А уж выносить сор из «еврейской избы» и вовсе считалось делом запредельным. Но, как оказывается, донос – дело не такое уж редкое в еврейской истории.
В Петербург пишут, что хасиды принадлежат к тайному общест­ву. Из Вильно сообщают «о вредных для государства поступках руководителя каролинской секты Залмана Боруховича».
Осенью 1798 года в Лиозно прибыл вооруженный отряд, чтобы арестовать «главаря секты, двадцать два его ближайших сообщ­ника» и «под крепким караулом» отправить в Петербург. Представляете, какой переполох поднялся в местечке. Кругом плач, крики, женщины рвут на себе волосы, прячут подальше детей… На Шнеура-Залмана прилюдно надели железные оковы, посадили в телегу и отправили в Витебск, а оттуда на почтовой карете повезли в Петербург и поместили в одиночную камеру Петропавловской крепости. В чем только его ни обвиняли: и в распространении вредных религиозных идей, и в нелегальной отправке денег в Палестину, и даже в сговоре с самим Наполеоном. Но все обвинения лопнули, как мыльный пузырь: Шнеур-Залман оказался на свободе.
Правда, свобода была недолгой. В 1800 году в борьбу включился бывший раввин Пинского округа Авигдор Хаймович, который из-за хасидов потерял должность. На какие только поступки ни толкает людей зависть и злость... Вот уж поистине два этих качества усыпляют, а то и вовсе умертвляют Божественную душу в человеке, и придают силы душе животной. Авигдор Хаймович едет в Петербург и пишет на имя императора жалобу на «вредную и опасную секту», которая может подать повод «к величайшим дерзостям и злодеяниям». Авигдор убеждает петербургские власти, что цадики внушают своим последователям послушание одному только Богу, а не людям, и поэтому у хасидов не будет страха перед царем.
Не знаю, поверили в Петербурге бывшему пинскому раввину или только посмеялись над тем, что евреи опять перегрызлись друг с другом, но Шнеура-Залмана, на всякий случай, решили снова арестовать. И следователи Тайной канцелярии взялись за дело… Допрашивали, очные ставки устраивали – показывали начальству свое трудолюбие и рвение, но ничего существенного не накопали.
Легенда гласит, что в Петропавловскую крепость в камеру к Шнеуру-Залману приходил даже император Павел I. Естественно, переодевшись и представившись вовсе не императором. Негоже самодержцу говорить на равных с евреем, пусть он даже главарь секты будет, или провидец и праведник. Что приближенные скажут?
По Петербургу пошли слухи о гениальном арестанте. Встретился с ним царь и убедился, что слухи не напрасны. И еще понял: ни в чем не виновен лиозненский еврей по имени Шнеур-Залман, и велел отпустить его домой. Так было, или освободили основоположника ХАБАДа благодаря политическим обстоятельствам, когда на престол взошел новый царь Александр I, а Тайную канцелярию распустили, для нас важен результат – Шнеур-Залман оказался на свободе. Но вернулся уже не в Лиозно, а в местечко Ляды, которое находится неподалеку. Так закончился лиозненский период жизни этого незаурядного человека.

 

Ревизионная поездка сенатора Державина


В эти же годы, а конкретнее в 1786 году, в Лиозно завершается возведение православного храма Святого Вознесения Господня. Церковь с куполами, каменной колокольней с шестью колоколами стояла в центре местечка. Она была украшена художественной лепниной и живописными фресками как внутри, так и снаружи.
Не было и не могло быть никакой конкуренции между церковью и синагогой. Они находились в заведомо неравных условиях. Государство поддерживало православие, которое считалось одним из столпов, на которых держится Российская империя. Во-вторых, сферы влияния различных религий были четко определены. Переходы из одной религии в другую, в частности из иудаизма в христианство, в те годы, конечно, случались, но очень редко. Так же редки были браки, которые позднее станут называть смешанными.
И все же, глядя друг на друга, служители церкви и синагоги испытывали желание достичь чего-то нового. Конкуренция, которой не было на земле, витала в воздухе.
С первых же лет правления русского царя Павла I в Белоруссии разразился сильнейший голод. Гавриил Романович Державин – поэт, тот самый, что Александра Сергеевича Пушкина в «гроб сходя, благословил», тогда сенатор – был уполномочен царем поехать на место выяснить причины голода и устранить его. 6 сентября 1800 года Павел I уполномочил Державина прекратить злоупотребления, а у помещиков, которые из безмерного корыстолюбия оставляют крестьян без помощи, отобрать имения и передать в опеку.
Но в дополнительной инструкции, данной Гавриилу Державину, генерал-прокурором Сената П.Х. Обольяниновым был прибавлен пункт: «А как по сведениям немалою причиною истощение белорусских крестьян суть жиды, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание на промысел их в том, и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение».
Более трех месяцев длилась ревизионная поездка сенатора Державина по Белоруссии. Побывал он в Лиозно. Это местечко оставило след и в его жизни, и в полном собрании сочинений писателя. По окончанию ревизии Гавриил Державин сел писать служебный отчет, который назывался «Мнение об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и о прочем».
Не сомневаюсь, Гавриил Державин понимал главную причину голода. Но, будучи помещиком, не посмел предложить меры к обузданию помещичьего произвола и говорил, что за помещиком надо сохранить полноту власти над крестьянином. Правда, одно имение – польского магната Огиньского – он все же приказал взять под опеку.
Главную причину всех бед поэт увидел в евреях. Тема не нова, и поэт не был в этом оригинален. Через двести лет другой поэт, иронизируя, заметит: «Если в кране нет воды, значит выпили…»
Справедливости ради надо сказать, что действительно евреи-арендаторы держали корчмы и в них торговали и водкой, и вином. «Сии корчмы соблазн для народа, там крестьяне развращают нравы… Там выманивают у них жиды не токмо хлебно и… орудия, имущество, время, здоровья и саму жизнь».
Это написано в «Мнении об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных промыслов евреев, об их преобразовании и о прочем».
В частном же письме своему приятелю генерал-прокурору П.Х. Обольянинову, где можно было высказаться более откровенно, Гавриил Державин написал, серьезно сместив акценты: «Трудно без прегрешения и по справедливости кого-либо обвинять. Крестьяне пропивают хлеб жидам и от того терпят недостаток в оном. Владельцы не могут воспретить пьянство для того, что они от продажи вина почти весь свой доход имеют. А и жидов в полной мере обвинить также не можно, что они для пропитания своего извлекают последний от крестьян корм. Словом, надобно бы всем сохранить умеренность и через то воспользоваться общим благоденствием. Но где же и кто таков, кто в полной мере соблюдал оную? Всяк себе желает больше выгод».
Сенатор запретил винокурение, которое уменьшало и без того скудные запасы хлеба в крае.
Однажды Гавриилу Державину донесли, что в Лиозно евреи по-прежнему делают вино. Сенатор прибыл и действительно обнаружил нарушителей закона. Заводик опечатали, хлеб конфисковали.
А следом в Петербург полетело письмо одной из лиозненских евреек. Она писала, что во время инспекции Державин «смертельно бил палкою, от чего она, будучи чревата, выкинула мертвого младенца».
Так это было или не так, сегодня никто не рассудит. Началось расследование, которое вел Сенат. Гавриил Державин утверждал: «Быв на том заводе с четверть часа, не токмо никакой жидовки не бил, но даже в глаза не видел». Он порывался для объяснений к самому императору. «Пусть меня посадят в крепость, я докажу глупость объявителя таких указов… Как вы могли… Поверить такой сумасбродной и неистовой жалобе?»13
Сенат, как и следовало ожидать, не поверил жалобе из Лиозно, а еврея, писавшего за женщину ту жалобу, приговорили к году отбывания в смирительном доме, но через два-три месяца, уже при Александре I, Гавриил Державин, проявив гуманность, а может в силу других причин, «исходатайствовал ему свободу из оного».
Интересно, как Гавриил Державин описывает евреев, которых он встречал во время своей поездки по Белоруссии, в том числе и в Лиозно: «Жиды умны, проницательны, догадливы, проворны, учтивы, услужливы, трезвы, воздержаны, скромны, не сластолюбивы и проч., но с другой стороны: неопрятны, вонючи, праздны, ленивы, хитры, злы и т.д.». Оставим без комментариев мнение поэта и сенатора. Иногда взгляд со стороны бывает весьма проницательным. Но объективности ради приведем еще два мнения о евреях, живших приблизительно в том же регионе, и высказанных примерно в то же время. Надо заметить, что и эти слова были сказаны людьми, которые не объяснялись евреям в любви. Известный этнограф, автор статей знаменитой книги «Живописная Россия» А.К. Киркор, писал: «Хорошие, благородные черты характера литовских евреев (евреи, жившие когда-то на территории Речи Посполитой, называли себя литваками – А.Ш.) описывали знаменитейшие из новейших польских писателей: Мицкевич, Крашевский, Корженевский и другие. Отличительною чертою здешних евреев являлась любовь к Родине. Место, где он родился, где жили и умерли его родители, делается ему дорогим, заветным…»14
Второе высказывание принадлежит русскому путешественнику. Время стерло из памяти его фамилию. Это высказывание приводит в своей книге «Очерки времен и событий» Феликс Кандель.
«Эта земля без жидов была бы как тело без души, была бы пустынею, страною бедствий и нищеты. Но чрезвычайное множество жидов (их скученность) портит все добро, какое могло бы от них произойти».15
Однако вернемся к Гавриилу Державину и учтем, что у сенатора были свои счеты с евреями.
В 1799 году, в возрасте 56 лет, он впервые официально встретился с представителями этого народа. Встреча много радости не принесла ни Державину, ни евреям. Российский самодержец Павел I послал тогда сенатора в Белоруссию расследовать жалобы евреев на владельца города Шклова генерал-лейтенанта Семена Гаврииловича Зорича.
Бывший фаворит Екатерины II в подаренном ему императрицей местечке вел широкую жизнь с многочисленным двором, театром, где ставились французские оперы, итальянские балеты, с царскими выездами и балами, проматывал огромные деньги.
И евреев, и крестьян Зорич обложил непомерными платежами. Евреев заставлял продавать такое количество водки, что они вынуждены были заявить, что столько ведер этого напитка, да еще по такой высокой цене, распродать невозможно. В ответ Зорич нашел неопровержимый аргумент: он приказал пороть евреев, то есть подвергать их телесному наказанию, вообразив, вероятно, что они его крепостные. А кто из евреев построптивее был – у тех, отбирали дома, выгоняли из местечка, конфисковывали другое имущество. Евреи старались, продавали водки, сколько могли – кому хотелось быть наказанным и лишенным дома, но угодить Зоричу было невозможно. Его потребности день ото дня росли.
Это имеет прямое отношение к утверждению, что евреи спаивали крестьян. Думаю, что и в Шклове, и в Лиозно, в других городах и местечках евреи, безусловно, стремясь лучше жить и побольше зарабатывать, тем не менее, были всего лишь послушным инструментом (извините, что так о людях) в руках у владельцев городов и местечек, помещиков, у которых арендовали имения, сады.
В то же время помещики не имели права судить и расправляться с евреями, так как они принадлежали к купеческому и мещанскому сословию.
Были и другие обстоятельства, по которым царь послал Гавриила Державина разобраться со шкловским помещиком. Павел I недолюбливал фаворитов Екатерины II.
Виновность Семена Зорича была очевидна. Но Гавриил Державин был человеком своего круга, с многочисленными знакомствами среди людей высшего света, и это значило для него не меньше, чем сенаторское звание или должностная карьера. И пойти против одного из них – С.Г. Зорича – он не хотел, несмотря на царский намек. Да и в представлениях Гавриила Державина публично осудить такого человека, как Зорич, значило способствовать расшатыванию государственных устоев.
В то же время в Белоруссии, в той же Могилевской губернии, возникло «сенненское дело» по обвинению евреев в ритуальном убийстве.
Накануне еврейской Пасхи в 1799 году недалеко от корчмы нашли труп женщины. Кто-то видел, как она выпивала в корчме с четырьмя евреями.
«Шкловское» и «сенненское» дела никак не были связаны между собой. Но поскольку сенатору Державину передали записку по расследованию «сенненского» дела, он объединил оба производства.
Одни утверждали, что евреям нужна христианская кровь для выпечки мацы, другие понимали нелепость и злобную абсурдность этого утверждения. Державин встал на сторону тех, кто «обвинял всех евреев в злобном пролитии по их талмудам христианской крови». Вчитайтесь, какой словесный трюк изобретает поэт Державин: «…а также учитывая, что по «открытой вражде» один народ не может быть свидетелем против другого, он, Державин, отказывается принимать свидетельские показания евреев против Зорича.
…Доколе еврейский народ не оправдается перед Вашим императорским Величеством в помянутом ясно показываемом на них общем противу христианства злодействе».
Павел I раскусил словесный трюк Державина мгновенно и приказал исполнять данное ему поручение, оставив в стороне «сенненское» дело.
Семен Гавриилович Зорич умер в том же 1799 году, оставив после себя два миллиона рублей долга.
Гавриил Державин засел в Витебске писать официальное «Мнение…», как преобразовать жизнь евреев. Писателям во все времена казалось, что они точно знают, как преобразовать жизнь людей, как обустроить страну.
Набралось у Державина 88 пунктов. Сенатор предлагал поровну разместить евреев по разным местам Белоруссии, чтобы они занялись земледелием, а излишек переселить на «пустопорожние земли в Астраханской, Новороссийской губерниях». Предлагал не допускать евреев к выборам в городские магистраты, добавить к еврейским именам русские фамилии, селить на особых улицах, отдельно от христиан.… И еще предлагал всякое и разное. Были рациональные предложения, которые касались распространения просвещения среди евреев, введения производительного труда.
Работая над «Мнением…», Гавриил Державин встречался с просвещенными евреями: врачом Ильей Франком, который практиковал в местечке Креславка Двинского уезда, и могилевским купцом Нотой Ноткиным. Они представили свои проекты Гавриилу Державину. Например, Нота Ноткин открыто противоречил сенатору: «…считать евреев единственно виновниками скудости крестьян неосновательно… Во многих местах, где хотя и находятся евреи, крестьяне живут в изобилии, в других местах, где нет евреев, крестьяне, однако, терпят нужду».
В это же время произошла встреча Гавриила Державина и Шнеура-Залмана. Встретились они в Лиозно во время приезда туда сенатора. По чьей инициативе состоялась беседа – сказать трудно. То ли Шнеур-Залман, чувствуя недоброжелательное отношение к евреям, хотел изменить мнение о них у Гавриила Державина и помочь ему разобраться в создавшейся обстановке. То ли сенатор, обдумывая «Мнения…», решил встретиться с мудрым и авторитетным человеком. Вдруг натолкнет на мысль, подскажет что-нибудь путное. Но плодотворной беседы не получилось. Слишком разными были эти люди, чтобы слышать и понимать друг друга. Да и время для встречи было не самое благоприятное. Шнеур-Залман в глазах Державина был преступником, который, судя по доносам, подрывал государственные устои.
Державин, по мнению Шнеура-Залмана, был откровенным юдофобом.
В ноябре 1802 года русский царь Александр I учредил Комитет по благоустройству евреев. По мнению Гавриила Державина, он «…был набит конституционным французским и польским духом». Сенатор Державин вышел в отставку и участия в деятельности Комитета не принимал.16

 

Что увидел французский художник в Лиозно


В начале XIX века Лиозно по-прежнему оставалось небольшим местечком, но вспомните рассказ об особой энергетике этих мест. Лиозно удерживает на своей орбите много громких имен, отстоящих друг от друга, казалось бы, на астрономическом расстоянии.
Х.В. Фабер дю Фор, полковник французской армии, артиллерист и художник, родился и жил вдалеке и от Лиозно, и от Белоруссии – в Вюртемберге. Попал в наши края не по своей воле. Хотя, если бы знал, что здесь так красиво, а для художников это особенно важно, непременно приехал бы в Лиозно сам. Фабер дю Фор служил в армейском корпусе маршала Нея и пришел в Россию летом 1812 года вместе с войсками Наполеона.
«Его рисунки, как очевидца и участника войны, натуралистичны, как фотографии, и являются бесценным свидетельством происходящих событий, в которые волею судеб был вовлечен сам автор. Сквозь пожелтевшие листы для вдумчивого и наблюдательного зрителя проглядывает личное отношение художника к происходящему. Своим трагизмом особенно запоминаются литографии «Убитый егерь», «Бородинское поле битвы 7 сентября 1812 года», «Мост через реку Колочь после Бородинского сражения», «Переправа через Березину 28 ноября 1812 года».17
Но нас больше интересуют лиозненские рисунки Х.В. Фабера дю Фора.
В течение двух недель, в конце июля–начале августа 1812 года, французские войска стояли в Лиозно, пока не выдвинулись на соединение с основными силами армии Наполеона. Художник, хоть он и полковник, и артиллерист, всегда художник. И Фабер дю Фор не расставался со своим альбомом.
В 1831 году, когда уцелевшие в сражениях наполеоновские солдаты стали думать о более вечных проблемах, чем победы и поражения на поле брани, художник выпустил в Париже альбом военных литографий. Текстовые комментарии к нему написал боевой товарищ Фабера дю Фора майор Кауслер. Целый раздел альбома занимает «Лиозненская серия». На одной из гравюр изображены французские солдаты и лиозненские евреи.18
Не знаю, насколько исторической была встреча, произошедшая 9 августа 1812 года, но в историю, благодаря Фаберу дю Фору и Кауслеру, она попала. Вот что пишет в комментариях майор и летописец военного похода Кауслер: «Из всех жителей Лиозно, маленького городка, расположенного в русской Польше, евреи были почти единственными, кто с нашим приходом не оставил своих жилищ. Может быть, они пожалели свое имущество и поэтому остались здесь, а может, почувствовали выгоду в делах, которую сулило им пребывание французской армии. Продолжительное пребывание штаба трех армейских корпусов недалеко от города и биваки этих же корпусов, в самом деле, давали надежду на богатые сборы. После стольких непрерывных переходов и разных лишений наши потребности накопились и умножились во много раз, мы готовы были предложить за них соответствующую награду. Сознание этого воодушевляло, вероятно, маленькую группу, которую я зарисовал по случаю, когда был послан в Лиозно по делам службы. Четверо евреев, по всей видимости отец, мать, дочь и сын, собрались перед дверями своего дома. Родители обременены сбытом продуктов питания, осторожно поглядывают и взвешивают, какое впечатление на иностранцев производит обаяние их дочери.
Удачная ли торговля? Гренадер прислонился к двери дома. Кажется, он собирается немного попытать счастья и успеха во флирте с дочерью, но это не входит в расчеты ее родителей».
Глядя на работу художника и зная все дальнейшие кульбиты истории, можно многое рассказать о встрече французов и евреев в местечке Лиозно.
Евреи, подданные Российской империи, во время войны 1812 года остались верными своему государству. Хотя русское правительство серьезно опасалось, на чью сторону они встанут. Наполеон заигрывал с евреями, пытаясь привлечь их в свои союзники, как это произошло с поляками. Но даже французские солдаты не раз отмечали преданность евреев России. «Все евреи оказывали тогда русским эту разведывательную службу.., повсюду проявляли преданность России и сердцем не отпали от нее». А тем более, это проявлялось в местах, где проживали последователи Шнеура-Залмана. В Лиозно, хотя цадик уже жил в другом местечке – Ляды, хорошо знали его слова: «Если победит Наполеон, богатство евреев увеличится и положение их возрастет, но зато отдалится сердце их от Отца нашего Небесного». Глава белорусских хасидов, проповедовавший милосердие и смирение перед Богом, не мог примириться с жестокостью Наполеона, с его губительной жадностью к бесконечному кровопролитию, с его самонадеянной гордостью и равнодушием к человеческой жизни, а также к его вольномыслию и безбожию, которые угрожали в будущем устоям еврейской жизни.
На гравюре французского художника евреи запечатлены в одеждах, характерных для того времени. Мужчины носили шубы с отложным воротником и меховые шапки-штраймл. Естественно, под шапкой была ермолка, которую евреи не снимали никогда. Гавриил Державин, кстати говоря, отмечал это с возмущением. Мол, не уважают никого, а поэтому не снимают ни перед кем головного убора. Для еврея ношение ермолки – обязательная вещь, самое простое объяснение которой: каждый еврей должен все время помнить, что над ним кто-то есть. Естественно, имеется в виду Всевышний.
Летом мужчины носили кафтаны, подпоясанные широким кушаком или черным шелковым плетеным поясом с кистями (на идише он называется – гартл). Хасиды носили брюки по щиколотку и белые чулки.
Женщины поверх платья одевали своего рода корсаж (вестл). Обычно его шили из парчи и отделывали бисером. Особо набожные женщины всегда носили передник (фартух), который также служил оберегом от сглаза. Фартухи отделывали кружевом, тесьмой, вышивкой и лентами.
Головной убор женщины назывался бинде. Это была белая ткань, обматывающаяся вокруг головы наподобие тюрбана. Замужние женщины брили головы, носили парики.
Мужчины никогда не стригли и не брили бород. Они сбривали волосы на затылке, макушке или на передней части головы, оставляя их обязательно на висках. Пейсы, волосы оставленные на висках, могли заплетаться в косички, закладываться за голову или свисать вниз, достигая плеча или груди.
События войны 1812 года оказались трагическими для самого Шнеура-Залмана. При отступлении русской армии цадик вместе со своей большой семьей присоединился к ее обозам. Он не смог вынести трудного пути, испытаний и горестей. Рабби Шнеур-Залман умер в ноябре в селе Пены Курской губернии. Хасиды перевезли тело в местечко Гадячи Полтавской губернии и похоронили на еврейском кладбище…

 

Отставные солдаты


Дед американского еврейского писателя из Питсбурга Менделя Могилевского жил в Лиозно. Писатель этими словами и начинает свой рассказ «Кантонисты».19
«Мой дед Шмуэль Хаим жил в белорусском местечке Лиозно близ Любавичей. С раннего утра он сидел в синагоге за фолиантами религиозных книг, а вечерние часы проводил в бет-мидраше20, где втолковывал ученикам премудрости Талмуда21. По субботам он оставался дома и рассказывал своим домочадцам истории, свидетелем которых он был сам, его брат, живший в Шклове, и их отец».
Вот что дед Менделя Могилевского рассказывал о кантонистах.
Самодержец Российской империи Николай I ввел для евреев воинскую повинность, но решил это использовать не только для набора в армию новых людей, но и чтобы уничтожить национальную обособленность евреев. Благими намерениями, как говорится, вымощена дорога в ад. Указ был обнародован в 1827 году. Евреев стали брать в рекруты в возрасте с 12 до 25 лет. И служить они должны были двадцать пять лет. Ответственность за набор и доставку в рекруты была возложена на еврейские общины. Вся тяжесть рекрутчины, естественно, пала на самых бедных евреев. Богатые, как могли, откупались от этого. Подростков и детей специальные еврейские ловцы (хаперсы) хватали на улицах, отлучали от родителей, передавали властям и те увозили их вглубь России, где обучали в военных школах кантонистов. Ловцам было все равно, сколько мальчику лет. Достиг он двенадцати или ему еще восемь-девять лет от роду. Ловцам платили за количество. Многие дети не выдерживали и погибали в дороге.
Русский писатель Александр Герцен в книге «Былое и думы» описывает встречу с колонной еврейских кантонистов в 1835 году во время его ссылки в Вятку. Офицер, сопровождавший их, рассказал Герцену, что треть этих детей уже погибла в дороге, «…половина не дойдет до назначения… Мрут, как мухи».
«Это было одно из самых страшных зрелищ, которое я видел, – писал Герцен. – Бедные, бедные дети! Мальчики двенадцати-тринадцати лет еще кое-как держались, но мальчики восьми, десяти лет… Ни одна черная кисть не вызовет такого ужаса на холсте…»
Мендель Могилевский пишет, как пытались родители спасти своих детей. Например, шорник Левин распространил слух, что его дети, укрывшись у знакомого крестьянина, задохнулись на сеновале. Чтобы придать правдоподобие выдумке, он сколотил два детских гроба, положил туда завернутые в саваны пучки соломы. Глава общины Залман заподозрил обман и сказал ловцам установить наблюдение за домом Левина. Детей поймали.
В одну из ближайших суббот, когда в синагоге воцарилась тишина и кантор был готов начать службу, жена Левина выкрикнула:
– Молю Бога наслать на Залмана десять казней египетских…
Конечно, Залман боялся трогать детей богатых и влиятельных людей. Но ведь надо было держать отчет перед властями за поставку кантонистов. Ох, нелегкое это дело – распоряжаться судьбами людей!
В 1855 году вышел указ Александра II об отмене кантонистской повинности. И те, кто дожил до этого времени, стали возвращаться с царевой службы домой. А кто-то еще и дослуживал свой срок. Вернулось и в Лиозно несколько отставных солдат. Хотя еврей, отслуживший двадцать пять лет в армии, мог поселиться за пределами черты оседлости, в крупных городах. Но тянуло отставных солдат на родину. Поклонились они родным могилам и зажили, кто как мог, время от времени рассказывая друзьям и соседям, какая огромная страна Россия.
Кантонистами были оба деда писателя Бориса Чернякова: реб Велвл Дозорец и реб Исаак Фридман.
Велвл Дозорец был награжден георгиевской медалью «За храбрость». В составе военно-санитарной команды он участвовал в обороне Севастополя – выносил раненых из-под огня. Медаль ему вручил перед строем главный хирург русской армии Николай Иванович Пирогов. Велвл Дозорец этим особенно гордился.
Исаак Фридман привез с царской службы красивый мундир с несколькими медалями и умение замысловато ругаться, чем приводил в изумление и замешательство своих тихих богомольных земляков.
Но особенно много слушателей было у отставных солдат во время ярмарок, которые ежегодно, начиная с 1831 года, проводились в местечке. Продавали местные продукты: ячмень, рожь, гречиху, мясо, молоко, мед, рыбу – все, чем богата лиозненская земля. Можно было купить живность: лошадей, коров, свиней, кур, уток, гусей… И конскую сбрую, и глиняную посуду, и металлические топоры, и лопаты. И заморские продукты были на ярмарке: какао, чай, халва. Но это для богатых людей. А те, кто был победнее, только рассуждали – какая сладкая и вкусная халва. Приезжали из соседних местечек: Колышек, Яновичей, Суража, Бабиновичей, Рудни и окрестных деревень. И хотя денежный оборот ярмарки был небольшой, всего 1500 рублей, гремела она на всю округу. В прямом смысле слова – была шумная и веселая. А после полудня, когда торговля шла на спад и можно было выпить водки со старыми друзьями, наступал черед рассказов. И главными действующими лицами становились отставные солдаты.
В Лиозно четыре раза в год проходили торжки. До ярмарок по масштабу они не дотягивали, но, конечно же, были куда многолюдней, чем обычные базары. Торжки проводились по четвергам: на Сырной неделе, на Вознесение Господне, на второй неделе после Троицы и на последней неделе Филиппова поста.

 

Новое время приехало по железной дороге


Лиозно оставалось маленьким и тихим местечком – транзитным пунктом на пути паломников к своему цадику, пока здесь не прошла линия Орловско-Рижской железной дороги. Движение по ней было открыто в 1867 году. Железная дорога связала центр России с Ригой, а значит – с Балтикой. Это был один из самых перспективных русских экономических проектов второй половины XIX века. Лес, а вместе с ним и сельскохозяйственная продукция пошли в страны Балтии.
Лиозно принадлежало гвардии полковнику Александру Игнатовичу Шибеко. Он жил в нескольких верстах от местечка – в имении Адаменки. Умнейший был человек, понимавший выгоду от таких новшеств, как железная дорога. Александр Шибеко собирал арендную плату за землю по 1,5 копейки за одну квадратную сажень (4 квадратных метра) в год. Деньги у него водились. И после долгих раздумий он решил вложить их в строительство железной дороги. С тем условием, чтобы на кратчайшем расстоянии до местечка Лиозно была устроена железнодорожная станция и носила она имя Шибекино. В его, полковника, честь. Так и сделали.
К станции из соседнего Оршанского и Горецкого уездов, из деревень и местечек Смоленской губернии повезли рожь, ячмень, овес, лен, коноплю для отправки в Ригу. На станцию прибывала древесина и изделия из нее, в том числе шпалы.
Известный русский путешественник Петр Петрович Семенов-Тяньшанский писал: «Торговля в Лиозно, экономика местечка, его застройка стали усиленно развиваться после того, как линия Орловско-Рижской железной дороги была проложена на окраине населенного пункта. Неподалеку возникла станция, которая в начале XX века уже отгружала ежегодно 2,7 тысячи тонн грузов. Нынешняя годовая отгрузка 100000 тонн».22
И дополняя себя, путешественник написал: «…небольшое торговое местечко Лиозно расположено в полверсте от станции Шибекино. На станции ежегодно загружается 450000 пудов леса и кожи».23
Вот какими богатыми мы были. Не только себя кормили, но и с Европой успешно торговали.
На станции Шибекино в первые годы стояло двухэтажное станционное деревянное здание с конторой, билетными кассами и залом ожидания. Потом здание сгорело, и на его месте был построен двухэтажный дом из красного кирпича. Неподалеку находился склад с лесоматериалами. Лесопромышленники покупали делянки леса у помещика, вырубали его и доставляли на склад. Здесь же был лесопильный завод. Готовая продукция вывозилась по железной дороге и на восток в Москву, и на запад в Европу.24
…Представим, что мы в Лиозно. На земле и на небе 1880 год. От станции до центральной площади идем по улице, которая называется Вокзальная. Проходим мимо дома жандарма, кланяемся его жене, которая осторожно отодвинула расшитую занавеску, выглянула в окно – посмотреть на новых людей и вечером сообщить об этом мужу. Для местечка каждый приезжающий сюда человек – большая новость. Жандарму надо обо всем знать первому или хотя бы второму, после жены. Потому что он – власть в местечке. А его жена – власть в доме, а значит – тоже власть в местечке.
Переходим через мостик, сложенный из сосновых бревен. Проезжая через него, грохочут телеги. Правда, проезжают они редко. Утром, когда спешат на базар, да под вечер, когда довольные торговлей или недовольные ею, возвращаются домой люди.
Но чаще на главной улице местечка – тишина. И далеко окрест слышно, как Сора по прозвищу Припичиха ругается с соседкой. Вернее, ругается и проклинает на чем свет она одна. Соседи давно поняли, что с Припичихой бесполезно ругаться, и молчат в ответ. Только между собой называют ее «мишугине» – сумасшедшая.
По улице бродят козы, подбирая клочки сена и соломы, упавшие с повозок. Для коз и кур на центральной улице раздолье. Если кто-то и потревожит их, так это мальчишки из народного училища. Оно рядом – слева от дороги. Открыли его еще в 1865 году. В училище учатся 42 мальчика и 5 девочек. Дом, в котором находится народное училище, кирпичный, и это сразу бросается в глаза, потому что вся остальная застройка – деревянная.
Впереди православная Свято-Вознесенская церковь, в которой служил священник Митрофан Кириллович, а значительную часть прихожан составляли латыши, живущие в окрестных деревнях и на хуторах. Церковь – каменное здание с куполами и колокольней, самое высокое в местечке. За церковью – базар, куда из близлежащих деревень приезжают торговать маслом, птицей, овощами, ягодами и яблоками. На базаре всегда многолюдно. Здесь можно узнать самые последние новости не только местечка, но и всей губернии, а то и России. Любители почитать заходят в народную библиотеку Елизаветы Озмидовой или в книжную лавку Мартина Озолина, да только грамотных в Лиозно немного. На базаре слышна и белорусская речь, и русская, и польская, и латышская, но чаще – еврейский язык идиш. Не потому, что евреи чаще других ходили на базар. В Лиозно в 1880 году проживало 1536 жителей, из них евреи составляли 65 процентов. А точнее – 997 человек. В местечке было 4 еврейских молитвенных дома и еврейское училище. Из 216 деревянных домов – 135 принадлежало евреям. В местечке было 25 деревянных лавок.
В Лиозно работало одно кожевенное предприятие, принадлежавшее крестьянину Андриану Довгялло. Правда, слово «предприятие», указанное во всех архивных документах, может несколько преувеличить масштабы маленькой мастерской, в которой трудились 1 мастер и 1 постоянный рабочий. В год это предприятие приносило 750 рублей дохода.
Какими еще ремеслами занимались лиозненцы в те годы? «Порт­няжным промыслом в Лиозно занималось 9 человек, обув­ным – 20, колесным – 1, столярным – 1, кузнечным – 5».25
Фамилии ремесленников не сохранились. Но, думаю, евреев было среди них немало. Так же, как немало было среди тех, кто держал лавки, занимался торговлей лесом, закупками сельхозпродуктов и отправкой их по железной дороге, и, наверняка, их было немало среди тех, кто крутился вокруг станции Шибекино, пытаясь поймать случайные «гешефты».
Прогулку по Лиозно мы могли бы совершить вместе с известным еврейским писателем, фольклористом, драматургом, автором пьесы «Диббук», которая ставилась и ставится во многих театрах мира, членом ЦК партии эсеров Семеном Акимовичем Ан-ским. В 1881 году он приехал в Лиозно. Правда, тогда молодого человека звали Шлойме, если полностью, то Шлойме-Занвилл, а фамилия его была Раппопорт. Наслушавшись рассказов о русских народовольцах, стремившихся просветить народные массы, Шлойме-Занвилл отправился в местечко Лиозно. Он перебивался частными уроками. И подолгу беседовал с людьми на лесопилке, на базаре, рассказывая им о свободе, равенстве. В Лиозно таких слов раньше не слышали. Какое равенство может быть между Хаимом Вассерманом, у которого больные ноги, правда, это не помешало его жене родить девять детей, и Лейзером Глозом, который все время что-то покупает, продает, ездит в Москву и Варшаву и учит своих детей в университете? А по части свободы вот что сказал портной Залман Лившиц: «Свобода – это слово для бездельников. Если я хочу заработать, я обязательно от кого-то буду зависеть. А если я буду зависеть, так какая это свобода?»
От молодого человека, рассказывавшего о свободе и равенстве, шарахались, как от прокаженного. Вскоре Шлойме потерял частные уроки, которые приносили ему хоть какие-то деньги. Кто же позволит, чтобы его дети учились у такого странного человека...
Конечно, лиозненский раввин заинтересовался молодым человеком. Однажды раввину сказали, что приезжий читает книгу со странным названием «Грехи молодости» Лилиенблюма. Раввин был человек знающий. Его не смутило название книги. А вот автор насторожил. О его трудах говорили, что они написаны еретиком. Например, рассматривая Талмуд, Лилиенблюм писал, что этот труд проникнут духом Реформы, его творцы считались с менявшимися условиями жизни. Он призывал современный раввинат учиться примирять религию с насущными проблемами жизни. Например, отменить многие постановления Шулхан-Аруха, ставшие обременительными. Писатель утверждал, что только таким путем можно укрепить связь молодого поколения с религией. Такие книги читает этот приезжий умник. Мало того, рассказывает о них людям. Слава Богу, в местечке Лиозно разные вольнодумные штучки не проходят. Раввин велел позвать к себе Шлойме и предупредил его: «Или ты немедленно уедешь из нашего местечка, или мы тебя отлучим от веры отцов». Испуганный парень без промедления уехал. А жаль, поживи он еще немного в Лиозно и, возможно, героями его рассказов и пьес стали бы жители этого местечка. И знали бы о них не только по картинам художников, но и по драматическим произведениям. Хотя жителям Лиозно грех жаловаться на невнимание к себе людей искусства.
…После прогулки нас непременно пригласили бы в лиозненский дом. Если дом был еврейский, то в нем правила женщина. Она распоряжалась домашним хозяйством, воспитывала детей, ходила на базар, если надо, ездила на ярмарки.
Среди хозяек было немало мастериц кулинарного дела. Свое умение они показывали, когда надо было накрыть свадебный стол, или во время встречи шаббата. В любой другой день лиозненцы, как впрочем, и жители других местечек, не были разборчивы в еде. Главным кушаньем был крупник (отвар из крупы). Жажду утоляли колодезной водой. Только болезненные люди, да и то в качестве лекарства, пили специи или цикорий. По вечерам гоняли чаи. Заваривали чай из малины, брусники, других растений. Первый самовар появился в Лиозно в середине XIX века.
Когда встречали царицу-субботу, все менялось в доме. Хозяин бокалом вина торжественно освящал праздник. Он делал первый глоток и передавал бокал жене, детям, которые понемногу допивали его. Вино было самодельное – настой изюма, оно водилось даже в самых бедных домах и не грозило никому опьянением.
На субботнем столе появлялись халы (белые булки), рыба самого разного приготовления, но обязательно фаршированная, лапша, мясо, цимес (тушеная морковка). Многое зависело от достатка людей. Бедные семьи всю неделю экономили, лишь бы субботний стол был красивым. Одиноких людей, солдат, бедняков, заезжих приглашали в этот день на обед самые состоятельные люди местечка.
После синагоги, когда хозяин приходил домой, стол уже был накрыт. Стояли тарелки с редькой, смешанной с луком и гусиным жиром. Потом подавался чолнт, томившийся с пятницы в жарко натопленной и наглухо закупоренной печке. (В субботу нельзя было ни разводить огонь, ни готовить пищу.) Чолнт обычно состоял из гречневой каши, сваренной на мясе.
А потом следовал кугель. В переводе с идиша – круглый. Одно из самых распространенных блюд еврейской кухни. Хозяйки готовили мясной кугель, кугель из манной каши с вишней, из лапши, гречки, картофеля, яблок и т.д.
Перед едой хозяин выпивал рюмку водки. А как же, праздник – суббота!
После обеда старшие ложились отдыхать, а малыши принимались за игры.
Новый XX век ошеломил жителей Лиозно – центра Веляшковской волости, потоком новостей. Раньше все было тихо и мирно. Крутились две мельницы – водяная и паровая. На улице Микулинской Руман держал маленький льнозаводик. А на Вокзальной Баллад – чайную «Баллада», которую он назвал то ли в честь своей фамилии, то ли потому, что очень любил литературу.
И вдруг в январе 1900 года у местечка появился новый владелец. Потомственный дворянин Николай Дмитриевич Хлюстин выиграл Лиозно в карты. Правда, официально всюду считалось: бывший владелец гвардейский полковник дворянин Александр Игнатьевич Шибеко разорился и Лиозно передано за долги новому владельцу.
Николай Дмитриевич Хлюстин владел местечком до 1917 года.
Интересный был человек. Внешностью обладал запоминающейся, в первую очередь, за счет большущих усов.
Однажды заключил пари, что обгонит на своих лошадях пассажирский поезд. На выездном экипаже отправился в Витебск. И там стартовал в одно время с поездом, шедшим из Риги в Орел. В Лиозно первым прибыл на своих лошадях Хлюстин.
Он был богатым помещиком. Держал 150 коров шведской породы. Продавал молоко и масло. У него был большой и ухоженный лес, прекрасный сад, отличная пасека. Хозяйство в 1913 году принесло 500000 рублей дохода. Николай Хлюстин по утрам обязательно верхом объезжал владения. Для него не было мелочей. Однажды в своем лесу увидел женщин, которые собирали ягоды. Хлюстин приказал забрать ягоды, но заплатить за них деньги. А женщинам велел еще собирать ягоды и приносить их в имение для продажи.
Правда, по воспоминаниям старожила Лиозно М. Новикова, хозяином он был прижимистым. За день взрослый человек, работавший в саду у помещика, обычно получал 25–30 копеек. Мальчик до 12 лет – 15 копеек. Хлюстин платил в два раза меньше.26
В самом начале XX века улицы Вокзальная и Поповская были мощены булыжником. Для местечка это стало событием первостепенной важности.
А потом на Лиозно обрушился сильнейший пожар. Его виновником стал Илья Свердлов. Он из баловства или мальчишеского хулиганства поджег два общественных амбара с зерном, которое собирали для малоимущих и престарелых. Пожар разгорелся после обеда, и уже к вечеру сгорели дома по Старо-Витебской улице, часть домов по Бабиновичской и Вокзальным улицам. Это были самые густонаселенные улицы местечка.
Новый век, громко заявивший о себе в первые годы, еще много раз вихрем врывался в спокойную и размеренную жизнь жителей Лиозно, принося им и праздники, и трагедии.
В 1900 году Яков Ирухем Массарский принял должность раввина Лиозно.
Предыдущий раввин – Арон Левин, покинул местечко и переехал к своему сыну раввину Боруху в Витебск и там скончался 1 февраля 1901 года. Ему было 84 года.
Когда я работал над книгой, нежданно-негаданно получил письмо от Евгения Аграновича. Он праправнук последнего лиозненского раввина Якова Ирухема Массарского. Прочитав в интернете о моей работе, Евгений откликнулся, и я получил возможность рассказать о семье Массарских.
«О судьбе р. Я.И. Массарского мне известно из нескольких источников. Первый – это воспоминания его сына Гершона-Бера (1888–1966).
Гершон-Бер родился в Полоцке, прожил часть жизни в Лиозно и в 1913 г. эмигрировал в США. Свои воспоминания написал в 1943–1945 годах на идише. Его сыновья перевели эту рукопись на английский...
Впоследствии, во время проживания в Палестине, Гершон-Бер сменил свою фамилию на Хадари.
Второй источник – письма Я.И. Массарского, которые он отправлял своему сыну с 1913 года и вплоть до своей смерти в 1931 г.
В одном из писем, написанных на иврите, Я.И. Массарский описывает свою родословную. К сожалению, некоторые части письма утрачены.
Дед Я.И. Массарского родился в местечке Сиротино, вероятно, около 1750 года. Звали его Яков. В период его младенчества в Сиротине произошло какое-то, возможно, стихийное бедствие. Маленького Якова забыли, но впоследствии кто-то его обнаружил завернутым в пеленки. С тех пор его называли дер гифуннер (найденыш – идиш). В пеленках был также обнаружен небольшой свиток, в котором перечислены все предки вплоть до первосвященника Эйли Коэна (из книги пророка Самуила). Раввины того периода (среди которых были реб Эфраим Залман Маргалиот (1762–1828) и Алтер-Ребе) признали, что Яков – «кошерный» коэн.
Согласно преданию, Яков Массарский был близко знаком с Алтером-Ребе.
Однажды произошел большой пожар в Сиротине, и свиток с родословной сгорел».
История со свитком напоминает любимый жанр нашего устного народного творчества – майсу. Но еврейскую, а тем более местечковую жизнь невозможно представить без майс. Они украшали и продлевали ее.
«Яков Массарский занимал должность шойхет у-бодека27 в Сиротине. От первой жены у него было два сына – Михаэль Залман и Нахман и дочь – Эстер. Овдовев, он женился второй раз на Йенте, которая происходила из рода Баал-Шем-Това28. У них родились два сына.
Один из них Израиль стал сойфером29. Учился в иешиве реб Йехескеля Сиркина, написал книгу «Биньян Йехескель». Он жил в Городке. У него было два сына и четыре дочери.
Один из сыновей – Яков Ирухем.
Яков Ирухем был женат на Стерне-Фейге Бройда. Они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой. Отец Стерны-Фейги, Меир-Шломо Бройда был родным братом матери Якова Ирухема – Релии Перлы. Меир-Шломо был раввином в Полоцке. Здесь в один год родились Яков Ирухем и Стерна-Фейга. Они поженились в возрасте 18 лет.
В 1885 году Яков Ирухем получил смиху30 от самого Ридбаза (р. Яков Давид бен Зеев Виловский 1845–1914). Через три года Яков Иерухем стал помощником раввина в Лиозно. Раввином был Арон (Арце) Левин – цадик из хасидов Копыси. Через 13 лет реб Арон передал должность раввина Лиозно Якову Ирухему, а сам переехал в Витебск».
Детей Якова Ирухема звали Нахум-Лейб, Нахман, Хая-Мира, Гершон-Бер, Гутя. Все родились в Полоцке.
Нахум скончался в 1922 году от тифа.
У Нахмана было трое детей: Хая (1921 г. р.), Наум (1923 г. р.) и Рива (1926 г. р.).
На праздник Пурим надо выпить столько, чтобы не отличать врагов от друзей. Нахман воспринял эту рекомендацию буквально. Он выпил слишком много, не дошел до теплого дома и скончался от переохлаждения.
Его дочь Хая погибла в период фашистской оккупации, вероятно, в Витебске. Наум был призван в армию и погиб на фронте. Рива проживала в Санкт-Петербурге.
Дочь Якова Ирухема – Хая-Мира вышла замуж за Моше-Йехиеля Лифшица (1889–1957), сына известного раввина из Климовичей – Цви-Гирша Лифшица. У них в Лиозно родились две дочери: Бася-Фрума, в 1921 году (моя бабушка) и Перла, в 1923 году. Хая-Мира и Моше-Йехиель в начале войны бежали из Лиозно, а затем перебрались в Омск и там проживали до конца своих дней.
Гершон-Бер родился в 1888 году. Женился в Чикаго на Кейле Шапиро (также из семьи эмигрантов из Лиозно). Два его сына родились в США: Иосиф и Гидон. Третий сын Амнон родился в Палестине, в 1929 г. Гершон-Бер и Кейла проживали последние годы своей жизни в Израиле.
Гутя родилась в 1896 г. Вышла замуж за раввина Биньямина Рабиновича, сына известного раввина Зеев-Вольфа Рабиновича. У них было пятеро детей: Перла (1924–1942), Хая (1926–1942), Нехама (1928–1942), Яков (1932–1942), Стерна (1936–1942). Гутя и все пятеро детей были расстреляны немцами в Лиозно в 1942 г.
Биньямин Рабинович был призван в армию и погиб.
Такие факты я узнал из подробного письма праправнука последнего лиозненского раввина Евгения Аграновича. И хотя чужие родословные читаются с трудом, я решил опубликовать письмо практически без купюр.
А потом мы договорились с Евгением сделать интервью с его бабушкой – внучкой Якова-Ирухема – Басей-Фрумой (Басей Моисеевной) Лившиц. Ей почти девяносто лет, но у нее хорошая память, и она рассказала о многих интересных вещах:
«Мой дедушка Янкев Ирухем Массарский умер в 1931 г. после праздника Песах. Мне шел десятый год. По рассказу моей мамы Хаи-Миры (старшей дочери Янкева-Ирухема), год был голодным, и дедушка сказал, что в этом году умрет. Так и случилось.
Его похоронили в Лиозно на еврейском кладбище.
В конце 1930 г. дядя Хаим (брат папы) был изгнан из СССР за сионистскую деятельность. Наша семья поехала его провожать в Харьков. Мы вернулись в Лиозно перед Песахом 1931 г. Я помню, как дедушка ждал нас, сидя на стуле на крыльце дома.
В доме дедушки были сени и отгороженный чулан. На праздник Суккот он каким-то образом преобразовывался в сукку. Дедушка там справлял праздник, и ему туда приносили еду.
Начиная с 1928 или 1929 года наша семья (отец, мать и мы, дети, – две девочки) жила в лиозненском дедушкином маленьком домике. Там же жила семья маминой младшей сестры Гути с тремя детьми в то время.
Моя бабушка Стерна-Фейга была маленькой, худенькой. К сорока годам она ослепла (такой я ее помню). Ее возили в г. Харьков к врачам лечить зрение, но помочь не смогли. Она умерла за год до дедушки в Хануку 1930 г. от воспаления легких. Скандалов или ссор в нашем доме я не помню...
В голодные годы, где-то начало 30-х, мама пекла хлеб из свеклы. У тети Гути положение было еще хуже. Они питались отчистками от картошки, перемешенными с отрубями.
Дедушка и бабушка нас очень любили. Когда мне было шесть лет, я ходила в нулевой класс еврейской школы. Как-то после занятий я подошла к дедушке и сказала ему: «Ты говоришь, что люди живут от Бога, а на самом деле люди живут потому, что они дышат воздухом».
Об этом часто вспоминали родители.
Дедушка жил не богато. Деревянный домик возле самой синагоги, тоже деревянной.
– Каким запомнился Вам довоенный Лиозно?
– Лиозно родной уголок, где прошло мое детство и чуть-чуть юности. Мне он казался уютным. Семья наша была очень дружная, мы были окутаны любовью и лаской. Папа в молодости учился в иешиве и получил право быть раввином. Но работал бухгалтером в пекарне. Директором пекарни был Соломон Черняков.
Когда я родилась, родители снимали квартиру у Самуила Стерина. Затем мы снимали квартиру у Менделя Дозорца (дедушки писателя Бориса Чернякова). Жили у них до начала коллективизации, пока у них не отобрали дом. После этого мы переселились на другую квартиру. Когда стало не по карману, переехали в дедушкин домик.
Биньямин, муж тети Гути, был раввином в местечке Улла. В конце 20-х годов, когда община была не в состоянии содержать раввина, их семья тоже переехала в дом дедушки.
В этом домике жили дедушка с бабушкой, тетя с мужем и детьми и наша семья: папа, мама и нас – двое дочерей.
Я была в синагоге очень маленькой. Синагогу закрыли где-то в конце 20-х годов. После закрытия туда вселили семью цыган с большим количеством детей.
Репрессии нас не коснулись. Дедушку «активисты» уважали и не трогали. А до самых жестоких репрессий он не дожил. Отца моего тоже не трогали.
Когда началась коллективизация, у родителей была лавка (это помещение тоже снимали у Дозорцев), их объявили лишенцами.
Первые 7 классов я училась в еврейской школе. Последние три года – в белорусской.
Во время войны сестра служила в действующей армии. Я закончила военный факультет и служила военным представителем в г. Омске на военном заводе. Репатриировалась в Израиль в 1993 г.»

 

Скрипач на лиозненской крыше


Одно из самых громких имен в пятисотлетней истории Лиозно – всемирно известный художник Марк Шагал. Когда появились Шагалы в Лиозно, можно только предполагать, опираясь на мнение того или иного специалиста. Предки Марка Шагала когда-то жили в белорусском местечке Слуцк. Хаим-Айзик Сегаль, сын Исаака, родился в Слуцке на рубеже XVII–XVIII веков. Он приходился Марку прадедом. Об этом художник писал в эссе «Листки» («Блетлах»), напечатанном в берлинском журнале «Шторм»: «И что за разница, собственно, между моим хромым прадедом Сегалом, который расписал могилевскую синагогу, и мной, который расписывал Еврейский театр (хороший театр) в Москве? Поверьте мне, у нас обоих осталось немало вшей, пока мы валялись на полу в синагогах и театрах.
К тому же я уверен, что, если меня побрить, вы увидите в точности его портрет…»31
Правда, временной фактор смущает. Разница между прадедом и правнуком в двести лет. Возможно, в то время еще не перевелись богатыри на еврейской улице? Или этот феномен имеет филологическое объяснение. В идише есть слово «иберэникул» – правнук, но нет слов «иберибериберэникул», то есть прапраправнук. Марк, или все-таки в те годы Мойша, в детстве слышал, что он «иберэникул» Хаима-Айзика. И делая кальку с языка идиша, стал утверждать, что он правнук Сегаля.
Хаим-Айзик в начале XVIII века (около 1710 года) расписал две деревянные синагоги в Копыле и Могилеве.
Известны также его росписи синагог в местечках Долгиново, Капустяны. Хаим-Айзик был известный художник.
В Могилеве рассказывали, что, расписывая стены и потолок их холодной синагоги, Хаим-Айзик упал с лесов и разбился насмерть. Правда, такую же легенду вы могли бы услышать в Долгиново или Капустянах, только там бы сказали, что с лесов он упал в их местечке. Вероятно, люди считали, что роспись их синагоги – лебединая песня художника и лучшего он никогда не сделает. А значит, жизнь для него закончилась. Хаим-Айзик падал со строительных лесов, получил увечья, но дожил до старости и умер своей смертью.
По утверждению краеведа и большого знатока Лиозненщины Нины Тихомировой, переехали из Слуцка в Лиозно Сегалы в начале XVIII века.32
В эти годы Хаим-Айзик был в почете, получал заказы на росписи синагог. Почему переехал в Лиозно, можно только догадываться. Одна из версий: ему обещали отдать под роспись синагогу в Лиозно, в Витебске, в соседних местечках. Он решил, что работы здесь хватит на много лет, и перебрался с семьей. Что-то не получилось с заказом. Но семья осталась в Лиозно. Правда, это только версия.
Кто в роду изменил фамилию Сегаль на Шагал?
Сегаль – древняя ивритская фамилия, аббревиатура слов «сган Леви» – «колено Леви», то есть потомок служителя Храма. Для религиозных людей, а тогда религиозными были почти все, это значит очень много.
Вероятно, фамилию по случайному стечению обстоятельств изменили, выписывая русский документ. Русские буквы «ш» и «с» на иврите пишутся одинаково, только точка (никудот) в одном случае ставится наверху, в другом – внизу. Гласных букв для ивритского написания фамилий Сегаль или Шагал и вовсе не надо. Вот и получается, что легко, переписывая документ с иврита на русский, из фамилии Сегаль сделать Шагал.
В 1874 году был составлен «Общий список евреев мужского пола, живущих в 1-й части Витебска». Там под № 374 значится дед художника Сегаль Давид Иоселевич, бабиновичский мещанин, Могилевской губернии, домовладелец. Возраст его был определен по паспорту и составлял 50 лет. В этом же списке были записаны и его сыновья: Хацкель (отец Марка Захаровича), которому в то время было 12 лет, Зиска – 8 лет от роду, и годовалый Абрам. Причем, возраст Хацкеля и Зиски был определен по внешнему виду, а Абрама – согласно метрики.
Под особым номером в список жителей первой части города Витебска был внесен старший сын Давида Сегаля – Гирша Давидов, тоже бабиновичский мещанин. Он записан не под фамилией Сегаль, а под фамилией Шагал. Его возраст был определен по паспорту – 26 лет. У него был сын Мойша, который имел по внешнему виду 5 лет.33
Так в семье художника впервые появляется новая фамилия.
Дед художника Давид Иоселевич, или Мордух-Давид, какое-то время жил в Витебске, а затем вернулся в местечко уже с фамилией Шагал.
К концу XIX века людей с фамилией Сегаль в Лиозно не было, но проживало несколько семейств с фамилией Шагал.
Мордух-Давид преподавал в местном хедере – начальной еврейской религиозной школе – был очень уважаемым в местечке человеком. Хедер находился на Бабиновичской улице. Позади хедера, на берегу реки, располагалась синагога, где Мордух-Давид имел почетное место у восточной стены. Такой почет оказывали или богатым людям, жертвовавшим на синагогу деньги, или ученым, знатокам Торы и Талмуда.
Мордух-Давид умер, едва перевалив за шестьдесят лет, в 1886 году, когда родители художника только поженились. О нем в своих воспоминаниях «Моя жизнь» Марк Захарович писал: «…прежде надо бы закончить портрет моего длиннобородого деда. Не знаю, долго ли он учительствовал. Говорят, он пользовался всеобщим уважением.
Когда в последний раз, лет десять назад, я вместе с бабушкой бывал на его могиле, то, глядя на надгробие, лишний раз убедился, что он и впрямь был человеком почтенным. Безупречным, святым человеком.
Он похоронен близ мутной, быстрой речки, от которой кладбище отделяла почерневшая изгородь. Под холмиком, рядом с другими «праведниками», лежащими здесь с незапамятных времен.
Буквы на плите почти стерлись, но еще можно различить древнееврейскую надпись: «Здесь покоится…»34
Бабушка говорила внуку: «Вот могила твоего деда, отца твоего отца и моего первого мужа.
Плакать она не умела, только перебирала губами, шептала: не то разговаривала сама с собой, не то молилась. Я слушал, как она причитает, склонившись перед камнем и холмиком, как перед самим дедом; будто говорит вглубь земли или в шкаф, где лежит навеки запертый предмет:
– Молись на нас, Давид, прошу тебя. Это я, твоя Башева. Молись за своего больного сына Шатю, за бедного Зусю, за их детей. Молись, чтобы они всегда были чисты перед Богом и людьми».35
Это было в 1914 году. Марк Шагал, уже известный в Европе художник, приехал в Лиозно. Конечно, заглянул ко всем многочисленным родственникам, а иначе обид не оберешься. Скажут: «Зазнался, уважение потерял». А потом с бабушкой пошел на кладбище. Бабушка сказала: «Мошке (она по-прежнему называла его, как в детстве), надо сходить на кладбище. Мне вчера приснился твой дедушка Давид. Он сказал, что ты давно не приходил на его могилу».
Еврейское кладбище в Лиозно было ухоженным, огороженным деревянным забором. За кладбищем смотрело погребальное братство «Хевра Кадиша». У ворот находилось деревянное здание, где трупы обмывали и одевали в саван. Потом глаза покойного закрывали черепками, а лицо мазали взбитым яичным белком. Для этого использовали куриное перо. В наволочку насыпали песок. Выкапывали яму, обкладывали ее досками. На лоб покойнику насыпали щепотку земли, привезенной из Иерусалима. В одном ряду лежали мужчины, в другом – женщины, как и требовали традиции. Дорогих памятников из черного гранита на могилах не было. Стояли надгробные памятники – мацейвы – из камня с острым верхом, одной гладкой стороной, на которой были выбиты первые буквы слов: «Здесь покоится». А потом имя и фамилия. Имя отца. Дата рождения и дата смерти по еврейскому календарю. Внизу аббревиатура библейского текста «Пусть будет душа его вплетена в вечный узел жизни».
С художником Борисом Хесиным мы побывали на лиозненском еврейском кладбище. В густых зарослях кустов и крапивы искали старые памятники. Ближе к берегу Мошны кое-где сиротливо выглядывали островерхие мацейвы, вросшие в землю. Прочесть надписи на них было невозможно.
С другой стороны кладбища строят новые дома, разбивают огороды и сажают картошку. Живым надо жить. Но все-таки сомнительное украшение для старой могилы – цветущий куст картофеля. Чуть сбоку – сиротливые ряды зеленых холмиков. То ли рельеф местности такой, но, скорее всего, это старые могилы. Борис снял обувь и стал ходить босиком. Сказал, когда становишься на холмики, жжет ступни. Может быть, он просто впечатлительный человек, а может, действительно жжет?
В другой раз я пошел на кладбище с местной женщиной. Она показывала мне Лиозно, рассказывала о довоенном местечке. Здесь она родилась и прожила жизнь. Дошли до кладбища. Клавдия Никифоровна стала подниматься к погосту по крутому берегу реки. Мы цеплялись за ветки и, помогая друг другу, с трудом поднялись наверх.
С кладбища уходили другой дорогой, ведущей к жилым домам.
Около калиток стояли женщины, с любопытством смотрели на нас и спрашивали:
– Никифоровна, что ты делала на этом кладбище? У тебя там кто-то похоронен?
И я понял, почему мы поднимались на кладбище со стороны реки, продираясь сквозь заросли кустарника. С той стороны нас никто не видел.
– Моих здесь нет, – торопливо, словно оправдываясь, отвечала Клавдия Никифоровна. – Людей привела, просили они.
– А люди кто?
Моя провожатая оставила вопрос без ответа.
– Редко приходят на еврейское кладбище? – спросил я.
– А кому приходить? – удивилась женщина. – Евреев у нас в местечке по пальцам пересчитать можно. Да и они в основном приезжие, так что родных могил на этом кладбище у них нет. А кто уехал в другие города и страны, редко приезжает сюда.
Есть небольшой участок послевоенных захоронений. Последний приют здесь нашли Басины, Рогацкины, последнее захоронение сделано в 1977 году. Рогацкины, должно быть, моя дальняя родня по материнской линии. Но даже я, занимающийся этой темой много лет, не могу сказать ничего определенного. Что уж говорить о других... Мы потеряли семейную память, а в годы атеистического угара и войны были уничтожены документы, по которым можно было что-либо восстановить.
…На лиозненском кладбище похоронена бабушка художника Шагала, мама его мамы. Марк Захарович никогда ее не видел. Она умерла совсем молодой в первое полнолуние еврейского Нового года, после поста, накануне праздника Йом-Кипур в 1886 году от болезни сердца.
А вот с другой бабушкой – Басевой, художник дружил и часто вспоминал эту женщину.
«С бабушкой мне всегда было проще. Невысокая, щуплая, она вся состояла из платка, юбки до полу да морщинистого личика.
Ростом чуть больше метра…
Овдовев, она, с благословения раввина, вышла замуж за моего второго деда, тоже вдовца, отца моей матери. Ее муж и его жена умерли в тот самый год, когда поженились мои родители».36
На кухне Басева становилась волшебницей. Готовила так, что ее обеды запоминались на всю жизнь. Как жаль, что не сохранилось этих рецептов. Уже в зрелом возрасте Марк Шагал вспоминал: «Бабушка всегда кормила меня каким-то по-особому приготовленным – жареным, печеным или вареным – мясом. Каким? Не знаю толком».
Ее второй муж, дедушка Марка по материнской линии, – Мендель Чернин. О нем говорили, что полжизни он провел на печке, четверть – в синагоге, остальное время в мясной лавке. Особенно не обременял себя работой, но, судя по всему, был добрый и богобоязненный человек, который жил по справедливости и никогда никого не обманывал.
Марк его очень любил и писал о нем с уважением: «Почтенный старец с длинной черной бородой».
В Лиозно меня убеждали, что художник родился в их городке. В качестве доказательства приводили слова из книги А. Эфроса и Я. Тугендхольда «Искусство Марка Шагала»: «Шагаловская живопись показала, чем светит смиренная бедность людей, улиц, скотины, домишек его маленького Лиозно, которое он изображал со всей остротой любви к месту, где родился».37
Подчеркивали, что книга вышла в свет в 1918 году – при жизни художника. Если бы в ней была путаница, Шагал бы внес коррективы.
Уверен, художник родился в Витебске. Он сам писал об этом в автобиографической книге «Моя жизнь». Но место рождения – факт важный для биографов художника. Лиозно было для Марка Захаровича таким же родным, как и Витебск.
«Как я любил приезжать в Лиозно, в твой дом, пропахший свежими коровьими шкурами! Бараньи мне тоже нравились. Вся твоя амуниция висела обычно при входе, у самой двери: вешалка с одеждой, шляпами, кнутом и всем прочим смотрелась на фоне серой стенки, как какая-то фигура – никак не разгляжу ее толком. И все это мой дедушка».38
Он был и мясник, и торговец, и кантор… Какое странное сочетание. Впрочем, дед Мендель хорошо знал, что для людей, а что для Бога.
«В хлеву стоит корова с раздутым брюхом и смотрит упрямым взглядом. Дедушка подходит к ней и говорит: «Эй, послушай, давай-ка свяжем тебе ноги, ведь нужен товар, нужно мясо, понимаешь?» Корова с тяжелым вздохом валится на землю… Дед отделяет потроха, разделяет шкуру на куски. …Вот это ремесло у человека! И так каждый день: резали по две-три коровы, местный помещик, да и простые обыватели получали свежую говядину».39
Как-то раз дед наткнулся на рисунок Марка, изображавший обнаженную женщину, и отвернулся, как будто это его не касалось, как будто звезда упала на базарную площадь, и никто не знал, что с ней делать.
«Тогда я понял, что дедушка, так же как моя морщинистая бабуля, и вообще все домашние, просто-напросто не принимали всерьез мое художество (какое же художество, если даже не похоже!) и куда выше ценили хорошее мясо».40
Этот странный и непонятный для окружающих дед был близок и дорог Марку. И, наверное, именно он подсказал художнику отличное место для персонажей его картин: на крыше, рядом с печной трубой, близко к звездам и Богу и далеко от суетливых и всем недовольных людей.
«Был праздник: Суккот или Симхас-Тора.
Деда ищут, он пропал.
Где, да где же он?
Оказывается, забрался на крышу, уселся на трубу и грыз морковку, наслаждаясь хорошей погодкой. Чудная картина.
Пусть, кто хочет, с восторгом и облегчением находит в невинных причудах моих родных ключ к моим картинам.
Меня это мало волнует. Пожалуйста, любезные соотечественники. Сколько душе угодно».41
В 1911 году Марк Шагал пишет картину «Деревенская лавка». Кстати, слово «лавка» на картине написано через букву «ф». Когда в середине 60-х годов у Шагала, вероятно, сомневаясь в его грамотности, спросили: «Почему слово “лафка” у Вас написано через букву “ф”? Это слово пишется через букву “в”». Марк Захарович иронично стрельнул глазами и ответил: «Не учите меня, как в местечках писали вывески на русском языке». Картина «Деревенская лавка» навеяна лиозненскими впечатлениями. Своего странного деда Шагал посадил даже не рядом с печной трубой, а на нее. Да и руки дед развел так, как будто вот-вот заиграет на скрипке. Отсюда пошел гулять по крышам всего мира знаменитый скрипач, ставший главным действующим лицом мюзикла «Скрипач на крыше». Все-таки удивительное это местечко – Лиозно. Скрипач играет, взобравшись на крышу небольшого домика, в маленьком местечке, окруженном лесами, полями, реками, а его слышат во всем мире, в многомиллионных столицах, в небоскребах, и может быть, даже в космосе.
На картине «Мясник» дед Шагала более реальный, и занимается он вполне земным делом – разделкой туши. В руках топор, в кармане фартука – большой нож. На стенах лавки – крючки для подвески мяса. Картина была написана в 1910 году. Сейчас хранится в Третьяковской галерее. В реставрационной мастерской Третьяковки мне рассказали интересную историю этой картины. Она написана гуашью и белилами на цветной бумаге. Бумага была плохого качества, покоробленная, и реставраторы стали расслаивать ее. Верхний лист был наклеен на белую бумагу, потом шел черный лист. А под ними оказался неизвестный доселе офорт …Пабло Пикассо. Эксперты определили, что это подлинник. Как такое могло произойти? Может, это шутка великого Мастера, который, надо признать, не всегда лестно отзывался о своих собратьях-художниках. Или по каким-то другим причинам оказались наклеенными на один картон работы двух гениев?
Марк рисовал и дом, в котором жил дед, и двор дома. Наверное, работалось ему здесь легко и в удовольствие. Мендель Чернин не мешал, хотя при случае посмеивался над внуком.
На акварели «Зал в доме деда» – одна из комнат в его доме. Картину дочь художника Ида в 1992 году передала, в числе других работ, Музею изобразительного искусства имени А.С. Пушкина в Москве.
...В 1911 году, если не напутано с датировкой, Марк возвращается на своих работах в дедовский дом и пишет гуашь «За подсчетом».
Двор дома изображен на акварели «Ферма в Лиозно». Сделан рисунок в 1909 году. На нем – запряженная лошадь с жеребенком, угол сарая, забор…
Спустя много лет Марк Захарович напишет: «Если мое искусство не играло никакой роли в жизни моих родных, то их жизнь и их поступки, напротив, сильно повлияли на мое искусство».
С тех пор, как родственники Шагала жили в Лиозно, работали мясниками, выделывали кожи, прошло девяносто лет. Но иногда кажется, прошло много веков.
Недавно вскапывали огород на берегу реки Мошны и наткнулись на бочки. Раньше в них вымачивали кожи. Этим ремеслом занимались родственники Марка Шагала. Вполне возможно, бочки принадлежали именно им. Они до сих пор стоят вкопанными в землю, а поверху сажают капусту, огурцы. Как говорят археологи, появился новый культурный слой.
В другом месте делали склеп для хранения картофеля, яблок и наткнулись на кирпичный фундамент. Здесь была льнопрядильня.
Родители художника Хацкель Шагал и Фейга-Ита Чернина были двоюродными братом и сестрой. С детства хорошо знали друг друга. И когда подошло время жениться, другого мнения ни у Шагалов, ни у Черниных не было. Хацкель и Фейга – отличная пара.
Молодые во все времена оставались молодыми. Даже если сейчас это трудно представить. Их тянет в большие города или в города, которые им кажутся большими. Им хочется быть в центре всех событий, там, где делается жизнь. Хацкель и Фейга-Ита переезжают в Витебск.
Но в Лиозно остается их многочисленная родня. И первенец Шагалов часто сюда приезжал.
«Летом, когда дети богатых родителей уезжали на каникулы, мама с жалостью говорила мне:
– Послушай, сынок, а не съездить ли тебе на пару недель к дедушке в Лиозно?
Городок – как на картинке.
Я снова здесь.
Все на своих местах: домишки, речка, мост, дорога.
Все как всегда. И высокая белая церковь на главной площади. Около нее горожане продают семечки, муку, горшки…
В базарные дни небольшая церковь набита битком.
Мужики с повозками, лотки, груды товаров так плотно окружают ее, что, кажется, самому Богу не осталось места.
На площади крик, вонь, суета. Орут коты, квохчут привезенные на продажу в корзинах связанные куры и петухи. Хрюкают свиньи. Ржут кобылы.
На небе беснуются краски.
Но к вечеру все утихает.
Снова оживают иконы, светятся лампады.
Засыпают, улегшись в стойлах на навоз, и тяжело сопят коровы, угомонились и сидят, хитро подмаргивая, на шестах куры.
Торговцы под лампой считают барыши…
Светлая, колдовская луна кружит над крышами.
Один я мечтаю на площади».42
Дядя Нех. С ним художник любил ездить по деревням, покупать скот, предназначенный для убоя.
«Как я радовался, если ты соглашался посадить меня в свою колымагу!» – вспоминал Шагал. – Худо-бедно она ехала. Зато было на что посмотреть по сторонам.
Дорога, дорога, слоистый песчаник, дядя Нех сопит и погоняет лошадь: «Но! Но!»43
Дядя правит, не глядя на речку с камышами, кладбищенскую ограду вдоль берега, мельницу, торчащую вдали церквушку, единственную на всю округу, лавочки на базарной площади, куда мы въезжаем, когда уже темнеет.
Неха хорошо знали крестьяне окрестных деревень и дружелюбно относились к нему. Во время этих поездок будущий художник увидел и узнал быт белорусских крестьян. А еще дядя Нех играл на скрипке, как сапожник. Дед любил задумчиво слушать его. «Один Рембрандт мог бы постичь, о чем думал этот старец – мясник, торговец, кантор, – слушая, как сын играет на скрипке перед окном, заляпанным дождевыми брызгами и следами жирных пальцев.
…Целый день он загонял коров, валил их за связанные ноги и резал, а теперь играет песнь раввина».44
Воспоминания о совместных поездках послужили темой для рисунков – выполненного чернилами в 1911 году «Лиозно» и «Телега».
…Возвращаясь под вечер в Лиозно из очередной поездки, дядя Нех встретил на улице местечка своего старого знакомого, который шел с козой то ли домой, то ли из дому. И остановился на минутку поговорить о том, о сем. Мало ли в местечке новостей. Обычная история. Шагал увидел ее, и она стала сюжетом для картины «Деревенская сцена».
Есть несколько вариантов картины «Продавец скота» (1912). На них изображен мужчина, управляющий лошадью, в брюхе которой виден жеребенок. На лошади лежит недавно купленная туша коровы. Процессию сопровождает женщина, несущая на себе небольшого теленка. Варианты различаются деталями, материалом исполнения и цветовым решением отдельных фрагментов. Работы хранятся в одном из частных собраний в Берне и в Национальном музее современного искусства в Париже.
В молодости Шагал часто приезжал в Лиозно. Ему нравилось смотреть на своих родственников, нравилось обсуждать с ними «мировые» проблемы и украдкой смеяться от их наивности.
Тетя Марьяся, всегда бледная, с каким-то неожиданным восковым лицом…
Тетя Реля…
«Ее носик похож на огурчик-корнишон. Ручки прижаты к обтянутой коричневым лифом груди.
Она гогочет, смеется, вертится, егозит».45
Уже в наши дни внук тети Рели Мендель Берка-Мовшевич Кобрин, проработавший всю жизнь преподавателем Витебского педагогического института (ныне Витебского университета им. Машерова), будет вспоминать о своих детских впечатлениях:
– Наш дом стоял через овраг, как раз напротив дома деда Шагала. Художник приезжал в Лиозно и ходил по местечку с мольбертом, что-то рисовал, а люди, привыкшие тяжелым физическим трудом зарабатывать каждую копейку, смотрели на него с удивлением и спрашивали друг у друга: «Интересно, как этот человек собирается дальше жить? На что он будет содержать семью? Неужели на эти картинки?»
Я получил письмо из израильского города Рамле от другой внучки тети Рели Басевы Кобриной. По мужу ее фамилия Баренфельд. Жила в Витебске. В 1990 году вместе с детьми и внуками переехала в Израиль.
«Мама рассказывала, что Марк Шагал был частым гостем в Лиозно. Здесь его все звали Мошке. Родне он казался очень странным, и этими странностями чем-то напоминал своего деда. О нем говорили: «Пункт а Мендл» («Точно Мендл» – перевод с идиша). Марка часто искали к обеду и находили обычно в бывшем имении помещика Хлюстина, укрывшегося во ржи и рисовавшего свои любимые цветы – васильки, или какую-нибудь птицу, или дерево, или что-нибудь…»
…Тети Муся, Гутя, Шая. «Крылатые, как ангелы, они взлетали над базаром, над корзинами ягод, груш и смородины».46 (Имя Шая написано М. Шагалом в книге «Моя жизнь». Б. Кобрина-Баренфельд уточняет, что тетю звали Хая).
…Дядя Лейба остался в памяти художника сидящим на лавке перед своим деревенским домом. Неподалеку озеро. А на берегу «…точно рыжие коровы, бродят его дочери».
…Дядя Юда, который почти никогда не слазил с печки.
…Дядя Исраэль со своим постоянным местом в синагоге.
«Дядюшек у меня тоже было полдюжины или чуть больше.
Все настоящие евреи. Кто с толстым брюхом и пустой головой, кто с черной бородой, кто с каштановой.
Картина, да и только».47
Целый мир, со своими радостями и печалями, свадьбами и похоронами, сумасбродными сыновьями и больными внуками. Марк Шагал однажды увидел, что этот мир, который казался приземленным и скучным, умеет летать. Он увидел это и попросил его на мгновение приземлиться на своих полотнах.
И может быть, именно воспоминания о Лиозно, о многочисленной родне, о детстве, которое прошло в местечке, подсказали Шагалу строки, которые сложились в стихотворение «Высокие врата».
Отечество мое – в моей душе.
Вы поняли?
Вхожу в нее без визы.
Когда мне одиноко – она видит.
Уложит спать.
Укутает, как мать.
Во мне растут зеленые сады.
Нахохленные скорбные заборы.
И переулки тянутся кривые.
Вот только нет домов.
В них – мое детство.
И, как оно, разрушилось до нитки.
Летят по небу бывшие жильцы.
Где их жилье?
В моей душе дырявой.
Вот почему я слабо улыбаюсь,
Как слабенькое северное солнце.
А если плачу – это плачет дождь.
В Лиозно жил дядя Зуся. Парикмахер, один на все местечко. Парикмахер, каких надо поискать.
Еще при жизни отца Мордуха-Давида перебрался Зуся в новый двухэтажный дом. Первый этаж каменный, там располагалась его парикмахерская. На втором этаже жили хозяин и его семья. Стоял дом на углу улиц Поповской и Старо-Витебской. Этот дом запечатлен на одной из самых известных шагаловских работ «Дом в местечке Лиозно».
Кстати, из вывесок на доме (а на картинах Шагала объявления, вывески обычно передаются с фотографической точностью) мы узнаем, что здесь была также «Мучная и бакалейня Хаинсона».
«Он мог бы работать в Париже, – пишет о дяде Зусе его племянник. – Усики, манеры, взгляд. Но он жил в Лиозно. Был там единственной звездой. Звезда красовалась над окном и над дверьми его заведения. На вывеске – человек с салфеткой на шее и намыленной щекой, рядом другой – с бритвой, вот-вот его зарежет. Дядя стриг и брил меня безжалостно и любовно и гордился мною (один из всей родни!) перед соседями и даже перед Господом, не обошедшим благостью и наше захолустье.
Когда я написал его портрет и подарил ему, он взглянул на холст, потом в зеркало, подумал и сказал:
«Нет уж, оставь себе!»48
Впрочем, интересна и сама история написания этой картины. Дядя Зуся не хотел, чтобы его рисовали, и, когда молодой Шагал просил его позировать, он придумывал любые поводы, чтобы только не делать этого. Еще бы, что подумают в местечке, что скажут в синагоге? Из него, Зуси, для которого всю жизнь Суббота была Субботой, а Йом-Кипур – Йом-Кипуром, сделали какого-то идола и нарисовали красками. Но, с другой стороны, так хотелось увидеть свой портрет. Он все-таки не кто-нибудь, а известный в Лиозно человек – парикмахер Зуся.
И тогда нашли компромисс. Шагал пристроил в дверях парикмахерской зеркало и рисовал Зусю по его отражению в нем. Чем закончилась эта работа, вам известно.
По всей видимости, этот забавный рассказ о первой картине Шагала, написанной с дяди Зуси в 1912 году. Она называется «Парикмахер». На ней изображен дядя Зуся, в кресле сидит намыленный клиент, которого сейчас будут брить и стричь, а чуть сзади стоит еще один и ждет очереди. Думаю, идея коллективного портрета принадлежала не художнику, а его дяде. Все должны были знать, что у Зуси много клиентов и он пользуется заслуженной популярностью.
Через два года Марк уговорил дядю позировать еще раз. Не знаю, понадобилось на сей раз зеркало или нет. Дядя решил, что Марк побывал в Париже, кое-чему научился и новый портрет получится более солидным. На всякий случай, чтобы было меньше разговоров, клиентов в парикмахерской не было. Дядя Зуся один сидел в кресле. Правда, вряд ли ему понравился и новый портрет, написанный племянником. Ну, что делать, у парикмахера в местечке и у художника, приехавшего из Парижа, разные вкусы, даже не глядя на то, что они близкие родственники.
Не подогрела интереса у дяди Зуси и подпись на картине, сделанная на французский манер «Chagall». А как же, не абы кто приехал в местечко, а художник из самого Парижа. Марк Шагал всю жизнь любил славу, почет и не отказывался от него ни в Лиозно, ни в Париже.
История оценила эту работу лучше, чем дядя Зуся. Сейчас она хранится в Третьяковской галерее.
Когда старый парикмахер уже не мог стоять около кресла, он передал свое дело сыну Давиду. Давид плохо слышал, но очень любил поговорить. Своих клиентов обычно встречал шуткой: «Наступил торжественный момент – начинаем делать перманент». Ему на ухо кричали: «Стриги наголо. Наголо». Он слышал, кивал головой, а вслух повторял свою шутку-прибаутку. Не мог он, наследственный лучший парикмахер в местечке, заниматься таким пустяком, как стрижка наголо.
С Диной Лазаревной Каган я встретился в израильском городе Ашдод на фестивале «Мое местечко».
– Вы интересуетесь историей Лиозно? – спросила она. – Лиозно и есть – мое местечко. Хотя большую часть жизни я прожила в Ленинграде.
И Дина Лазаревна стала рассказывать. В каждом слове, я чувствовал любовь, теплоту и ностальгию:
«Я родилась в Лиозно в 1929 году. Моя мама Кунина (Каган) была фармацевтом. Первое время папа с мамой жили в Бабиновичах у родителей отца. Отец Каган Лазарь Менделевич в юности был сапожником. Вступил в коммунистическую партию в середине двадцатых годов. Его заметили и забрали на работу в Лиозненский райисполком: сначала заместителем председателя, потом он пошел на повышение и стал 2-м секретарем райкома партии.
Мне было четыре года, когда отца перевели на работу в Лиозно. Местечко у меня и сейчас стоит перед глазами. Была центральная улица, которая вела от вокзала. На улице были деревянные тротуары, а рядом канавы для стока воды. Я окончила первый класс еврейской школы. Ее закрыли в 1937 году. Меня перевели в русскую школу, которую построили по дороге на Адаменки. Хорошее, красивое здание.
Папе дали две комнаты, а напротив нас стоял дом, в котором жил Давид Шагал. Низ его дома был кирпичный, верх – деревянный. В этом доме была парикмахерская. У Давида Шагала росли две дочки Ольга и Шифра, сын Хаим. С младшей дочерью Шифрой мы играли в классики, в лапту. Я у них часто дома бывала. В длинной комнате, слева над окном, висела горизонтальная картина, которая меня всегда очень удивляла. Она была какая-то странная. Почему я обращала внимание на эту картину? Потому что ни у кого не было таких. Были вырезки из журналов. На рынке продавались китайские штучки – назывались «кит» – и там же продавались картинки на клеенке, краской нарисованные лебеди, русалки. Я думаю, у Давида была шагаловская работа. Хотя я тогда понятия не имела, кто такой Шагал».
Рядом с парикмахерской находился магазин, где торговал тканями и галантереей двоюродный дядя художника Борух Шагал. Жил он недалеко от синагоги, на левом берегу реки Мошна.
Приезжая в Лиозно, Марк любил останавливаться у Боруха. Днем художник много рисовал, а по вечерам они усаживались у большого круглого стола и подолгу разговаривали. Борух был знающий человек, много читавший, и художник с интересом слушал его рассуждения о политике.
В это время Марк Шагал пишет картину «Смоленская газета».49
За столом, на котором установлена керосиновая лампа, сидят двое мужчин, читают вслух газету «Смоленский вестник» с сообщениями о войне. Судя по лицам, вести не самые приятные. Безусловно, на картине нарисованы другие персонажи: не двоюродные братья Шагалы. Но картина стала своеобразным отражением вечерних бесед Марка и Боруха. Сейчас она находится в Художественном музее в Филадельфии.
В том же году Марк Шагал создает одну из самых известных работ «Аптека в Лиозно». Иногда картину ошибочно называют «Аптека в Витебске».
Аптека находилась на Поповской улице. Когда она была открыта, сказать сложно, но в 1903 году уже работала и принадлежала аптекарскому помощнику Абраму Исакову Майзелю. Одно время ей управлял аптекарский помощник Залман Айзиков Фейгин.50
На Поповской улице дома были деревянные, рубленные из толстых бревен, крытые тесом или железом.
Когда смотришь на картину «Аптека в Лиозно», кажется, что во всем мире тишина и спокойствие, как на этой улице. Хотя уже лето 1914 года. И весь мир живет предчувствием Первой мировой войны.
Картина «Аптека в Лиозно» находится в частном собрании В. Дудакова в Санкт-Петербурге.
В нескольких километрах от Лиозно – деревня Заольшье, принадлежавшая помещику Дунину.51
Красивый уголок Белоруссии, когда-то облюбованный богатыми людьми для летнего отдыха. Сюда приезжали на дачу и родители жены Марка Шагала – Беллы Розенфельд. Естественно, неоднократно бывал здесь и сам художник в 1915–1918 годах.
«Наконец мы одни, в деревне. Сосновый бор, тишина, над деревьями – месяц. Похрюкивает в хлеву свинья, бродит лошадь. Сиреневое небо. У нас был не только медовый, но и молочный месяц.
Неподалеку паслось армейское стадо, и по утрам мы покупали у солдат молоко ведрами. Жена, вскормленная на пирогах, заставляла все выпивать меня одного. Так что к осени на мне с трудом сходились одежды.
В полдень наша комната была похожа на великолепнейшее панно – хоть сейчас выставляй в парижских Салонах», – вспоминал о своем первом приезде в Заольшье художник. Случилось это вскоре после его свадьбы в 1915 году.52
«Там не было холодильников, но было много коров», – говорил Шагал в 1973 году сотрудникам Третьяковской галереи, объясняя, почему в картине «Окно на даче» на подоконнике стоит молочник».53
Деревенские пейзажи очаровали художника. Березки за окном так же красивы, как два молодых лица, которые смотрят на них через окно. Это Марк и Белла. И красота людей и природы создает гармонию. Картина находится в Государственной Третьяковской галерее.
В Заольшье Шагал много и плодотворно работает. Им написаны картины «Белла и Ида у окна» (1916), «Земляника. Белла и Ида за столом» (1916), «Дача» (1918), «Окно в сад» (1918).
В эту же деревню на лето выезжал двор цадика Шнеерсона, духовного лидера любавичских хасидов. И здесь состоялась встреча двух знаменитых людей, имевших прямое отношение к Лиозно. Марк Шагал пишет об этой встрече в книге «Моя жизнь». Пишет, как мне кажется, не скрывая иронии.
«В деревне, где мы с женой проводили лето, жил великий раввин Шнеерсон.
К нему съезжались со всей округи. Каждый со своими бедами.
Одни спрашивали совета, как избежать военной службы. Другие, у кого не было детей, жаждали его благословения. Приходили узнать, как толковать какое-нибудь место из Талмуда. Или просто увидеть его, подойти к нему поближе. Кто за чем.
Но художника в списке посетителей наверняка никогда не значилось.
И вот, Господи Боже! – не зная на что решиться, совсем запутавшись, я тоже рискнул пойти за советом к ученому рабби. (Возможно, мне припомнились раввинские песни, которые мама пела по субботам.)
Вдруг он и вправду святой?
Рабби жил в этой деревне летом, и дом его, облепленный пристройками для учеников и слуг, походил на старую синагогу.
В приемные дни в сенях было полно народу.
Толкались, шумели, галдели.
Но за хорошую мзду можно было пройти быстрее.
Привратник сказал мне, что с простыми смертными рабби разговаривает недолго. Надо изложить все вопросы в письменном виде и, как войдешь, сразу отдать ему.
И никаких объяснений.
Вот, наконец, подходит моя очередь, передо мной открывается дверь, меня выталкивают из человеческого муравейника, и я оказываюсь в просторной зале с зелеными стенами.
Квадратном, тихом, почти пустом.
В глубине стол, заваленный бумагами, просьбами, ходатайствами, деньгами.
За столом рабби. Один. Горит свеча. Рабби читает мою записку. И поднимает на меня глаза.
– Так ты хочешь ехать в Петроград, сын мой? Думаешь, там вам будет лучше? Что ж, благословляю тебя, сын мой. Поезжай.
– Но, рабби, мне больше хочется остаться в Витебске. Понимаете, там живут мои родители и родители жены, там…
– Ну, что ж, сын мой, если тебе больше нравится в Витебске, благословляю тебя, оставайся.
Поговорить бы с ним подольше. На языке вертелось множество вопросов. Об искусстве вообще и о моем в частности. Может, он поделился бы со мной божественным вдохновением. Как знать?
Спросить бы: правда ли, что, как сказано в Библии, израильский народ избран Богом? Да узнать бы, что он думает о Христе, чей светлый образ давно тревожил мою душу.
Но я выхожу, не обернувшись.
Спешу к жене. Ясная луна. Лают собаки. Где еще будет так хорошо? Чего же искать?
Господи! Велика мудрость рабби Шнеерсона!»54
Остается только добавить, что Марк Шагал встречался с пятым цадиком Любавичской династии Шоломом Дов Бером Шнеерсоном (1860, Любавичи – 1920, Ростов-на-Дону).
Лиозно – родина еще одного известного живописца Абрама Заборова. Здесь он родился в 1911 году. Дед Абрама служил приказчиком у помещика Хлюстина. Родители занимались мелкой торговлей. Их сын резко изменил направление семейного дела – от бизнеса к искусству. Окончил Витебское художественное училище. Жил и работал в Минске. Ряд его произведений находится в фондах Национального художественного музея Республики Беларусь. Одна – украшает Израильский Кнессет, где прошли последние годы художника. Вот только нет на его картинах родного местечка.
У Абрама Заборова два сына. Борис, живущий в Париже, художник с мировым именем, и Михаил – художник, искусствовед из Иерусалима.
Абрам Борисович Заборов умер в Израиле в 1979 году.
С Борисом Заборовым я встречался несколько раз, и однажды речь зашла о родине его отца.
– Корни нашей семьи из Лиозно. Я никогда там не был, но хочу приехать и посмотреть. Расскажи мне, что это за место, – попросил Борис.
Я уже работал над этой книгой и стал Борису подробно рассказывать о своих поездках в Лиозно, о встречах с людьми, о прекрасной природе, красоте здешних мест. Мы сидели в минском кафе. Борис внимательно слушал меня, а потом сказал:
– Буду пытаться собрать своих родственников и привезти их в Беларусь. Они живут по всему миру. Я уже не молодой, кто им еще про все это расскажет. Здесь, в Беларуси, такие красивые пейзажи, может быть, самые красивые в мире. Правда, я на природе здесь был в последний раз бог знает когда, но все помню. Ничего подобного в мире нет. Только здесь такие запахи: у леса, у поля, у реки. Сын мой этого никогда не видел. Его жена – тем более. Должны же они знать, откуда их дед, прадед. Мы обязательно поедем в Лиозно. Правда, когда долго собираешься, есть опасность – не соберешься, – грустно улыбнулся Заборов, а потом продолжил: – Мне бабушка рассказывала, что недалеко от Лиозно была деревня Заборье, не знаю, есть она сейчас или нет, – там жили наши предки, и наша фамилия оттуда. В Лиозно жил в детстве мой отец Абрам Борисович. Дед Борух оттуда. Меня в память о нем назвали. Так что мне даже по имени положено о нашей семейной памяти заботиться. У отца было три брата и сестра. Один из
его братьев, мой дядя, похоронен в Лиозно».

 

Мы новый мир построим


По миру уже катилась и гремела революция. До поры до времени она обходила Лиозно стороной. Правда, иногда задевала своим крылом и это местечко.
В ночь с 30 апреля на 1 мая 1905 года в Лиозно были расклеены листовки, которые призывали ко всеобщему восстанию против самодержавия. 1 мая того же года здесь состоялась первая маевка. Она проходила в овраге, недалеко от местечка. На следующий год маевка была в Добромысленском бору. И на этом революционные страсти в Лиозно улеглись более чем на десять лет.55
Но в других городах и весях революционеры – выходцы из Лиозно – по-прежнему активно стремились к новой, как им казалось, счастливой жизни.
Они ушли из родительских домов, прошли через тюрьмы и ссылки, чтобы построить новый мир. Умным и смелым людям хотелось жить без черты оседлости и процентной нормы, без вечного страха и заискивания перед сильными мира сего.
Григорий Абрамович Ривкин родился в Лиозно в 1877 году. В революционном движении его знали (впрочем, сегодня забыт) под псевдонимом Рывкин Н.И. Образование молодой человек получил во Франции. Можно догадываться, что родители не бедствовали, раз отправили сына учиться на берега Сены. Но, вернувшись в Россию, Рывкин с головой ушел в революционное движение. Был одним из организаторов Кронштадского восстания 1906 года. Оно было разгромлено, восемьдесят его активных участников казнены, свыше трех тысяч человек арестованы, в том числе и Рывкин.
Революционную деятельность Григорий Абрамович сочетал с литературной, впрочем, тоже имевшей отношение к революции. В 1902 году Рывкин перевел на русский язык польскую песню «Кто кормит всех и поит?..» А после восстания, находясь в Морской следственной тюрьме, написал песню, посвященную памяти 19 кронштадских моряков, расстрелянных 21 сентября 1906 года.
Море в ярости стонало,
Волны бешено рвались,
Волны знали, море знало,
Что спускалось тихо вниз.
Вихрь промчался возмущенья,
Все народы гнев объял…
Смерть – царю, злодеям – мщенье,
Час суда для них настал.56
Мелодию на эти стихи впервые напели узники кронштадской тюрьмы, а затем песня разлетелась по тюрьмам и местам ссылок революционеров всей России.
«Весть о революции 1917 года пришла в местечко неожиданно, – вспоминал лиозненский старожил Дмитрий Сметанников. – Однажды утром, когда мы, железнодорожники, спали после трудового дня, вдруг прибежал весовщик и сообщил, что в Петербурге скинули царя. Никто не понимал, как это можно жить без царя. Весовщик объяснил, что власть перешла в руки временного правительства. Этот же весовщик собрал всех железнодорожников и повел к зданию волости на митинг. Он начал петь «Интернационал» и сказал, чтобы все пели вместе с ним. Никто слов не знал, но все ему помогали петь. На митинге выступал какой-то хорошо одетый человек. Он говорил, что теперь крестьянам дадут землю, не будет помещиков и капиталистов. В этот день никто не работал. На следующий день около волости было много народа. Все слушали ораторов, которые рассказывали о событиях в Петрограде».57
Лиозненская партячейка была организована в 1918 году. Она состояла всего из десяти человек. Архивные документы хранят их имена и фамилии: Думс Алексей Петрович, Мандрик Михаил Иванович, Кельместер Элла Эрнестовна, Титов Никифор Иванович, Иванов Иван Степанович, Марголис Ревека Мееровна, Капелевич Израиль, Гапеев Иван Леонтьевич, Эсинько Игнатий Михайлович. Секретарем партячейки был избран Израиль Марголис.58
Председателем Лиозненского волостного ревкома в 1921 году стал Мендель Борисович Пукшанский.
Новый мир построить не удалось, а вот старый разрушили до основания. Разрушили традиции, которые складывались веками, разбросали по миру семьи, которые держались за свою землю и дорожили ей, уничтожили память, которая, как компас, вела по многовековой дороге.
«Сендер-Нохим Просмушкин жил во флигеле, как раз напротив церкви, хотя всю жизнь был богобоязненным евреем, – вспоминал его внук Самсон Григорьевич Сусед. – У Сендер-Нохима было шестеро детей: две дочки и четыре сына. Парни стали обустраиваться в Лиозно. Дед был работящий человек. Он построил заезжий двор с магазином. У него был ледник. Сруб закапали в землю на несколько метров. Зимой сыновья рубили лед на реке, свозили в этот сруб и перекладывали соломой. Получался, говоря сегодняшним языком, холодильник. На базар, на ярмарки привозили мясные туши, и то, что не успевали продать, оставляли у деда в леднике. За это он, естественно, брал деньги. У него был большой амбар для хранения муки, зерна. И на этом он имел прибыль. Был крепким хозяином. Держал лошадь, корову. Всего добился своей головой и своими мозолистыми руками.
Один сын деда – Хаим сторожил сад у помещика Хлюстина. Другой – Гирш скупал лошадей в Лиозно, грузил их в товарные вагоны и отправлял на продажу в Петроград. Он хорошо зарабатывал, построил красивый двухэтажный дом на Вокзальной улице, недалеко от дома отца.
Помню, как у дедушки во дворе на Йом-Кипур делали обряд Каппара. Петуха крутили над головой и так отгоняли от людей болезни. Вернее, все невзгоды должны были от человека перейти на этого петуха. И надо мной крутили молодым петушком, а беременная женщина брала в руки куриное яйцо…
Дед сам не резал кур. К нему во двор приходил резник. Кур резали обычно к праздникам.
На небольшом дворе было много хозяйственных построек. И только небольшой участок земли отвели под огород. Им занималась бабушка. Она же смотрела за коровой, доила ее. В хозяйстве были куры. За лошадью смотрел дед и его сыновья.
Соседом деда был мастер, шивший шапки. Его все так и звали – кирзнер, что в переводе с идиша означает «шапочник». Соседями с другой стороны были родственники деда по фамилии Меерзоны. В феврале 1942 года, когда фашисты расстреляли лиозненских евреев, чудом спасся один мальчик, по фамилии Меерзон. Он попал в партизаны. Мстил фашистам и погиб в бою. Его отец был на фронте, вернулся после войны в Лиозно.
Дедушка каждое утро ходил в синагогу. Иногда я ходил вместе с ним. Утром там собирались все наши родственники. Сначала обменивались новостями, потом молились.
В субботу все собирались у деда дома на праздничный обед. Я был маленький, и меня сажали в конце длинного стола. Во главе стола сидел дед, потом – его сыновья, зятья, невестки. Каждый имел свое место. Дедушка наливал себе бокал вина, произносил благословение, отпивал глоток и передавал бабушке, так бокал шел по кругу. Потом все кушали.
Дедушка помогал бедным родственникам. Его дальняя родственница Малка осталась сиротой. Он взял ее к себе в дом. Отвел комнату, кормил, поил. Жила в Лиозно девушка Дора, потом она работала в Витебске учительницей. Это тоже дальняя родственница деда. Ее отец уехал в Америку на заработки и пропал. Дора с мамой остались без денег. Дед взял их в дом, они жили у него года три.
Такие традиции были во всех еврейских домах.
Когда пришла революция, в Лиозно мало кто понимал, что это такое. Потом появились комитеты бедноты. Среди «комбедов» было немало евреев. Однажды «комбеды» пришли к деду и сказали:
– Ты никого не эксплуатировал, но ты зажиточный человек. Мы будем строить кооператив. Вступай к нам со всем своим имуществом.
Сендер-Нохим Просмушкин был крепкий, кряжистый старик с большущими, натруженными ладонями. Когда он услышал эти слова, весь побагровел и выдавил из себя:
– Я с большевиками дел иметь не хочу.
«Комбеды» собрались на совещание и постановили: «У Сендера-Нохима Просмушкина конфисковать имущество в пользу кооператива». Забрали все: и корову, и лошадь, и все хозяйственные постройки, и дом. Деда с бабушкой просто выбросили на улицу. Их дети к этому времени разъехались – кто в Москву, кто в Ленинград. Дед с бабушкой уезжать из Лиозно не захотели.
Их приютила одна белорусская семья. Они жили на берегу реки, знали деда как очень трудолюбивого человека. Дали ему кровать, стул, самовар и не брали денег за постой. Каждый день дед ходил смотреть на свою усадьбу. От переживаний заболел и вскоре умер.
Кстати, его дочь, а моя мама, вышла замуж за начальника Лиозненской милиции Гирша Суседа. Он до Первой мировой войны окончил в Витебске коммерческое училище. Потом воевал на фронте. После революции устанавливал в Витебске Советскую власть, служил в ЧК. Оттуда его отправили в Лиозно. Остановился Гирш Сусед у деда на квартире и там познакомился с мамой. Но это не спасло Просмушкиных от грабежа, который устроил комитет бедноты.
Первый раз меня привезли в Лиозно, когда мне исполнилось три годика, в 1925 году. С того времени я часто бывал в местечке. Когда дед умер, вся его родня собралась на похороны. После похорон я с двоюродным братом Сашей пошел на базар. Какой-то крестьянин увидел нас и сказал: «Шендеренка внуки приехали». И все стали на нас смотреть.
Дети и внуки Сендера-Нохима воевали в годы Великой Отечественной войны. Лейзер Просмушкин – танкист, погиб в 1941 году. Самуил Просмушкин погиб под Сталинградом. Залман ушел добровольцем в составе коммунистического батальона. Оборонял Москву. Прошел всю войну и закончил ее в Берлине.
Потомки Сендера-Нохима сегодня живут в Витебске, Москве, Петербурге, в Соединенных Штатах Америки. Вот только никого не осталось в Лиозно».
Последний раз Самсон Григорьевич приезжал в Лиозно в 1965 году. Никого из его родственников уже не было в городском поселке. Он долго гулял по улицам, подходил к местам, знакомым с детства. За весь день его узнала одна пожилая женщина. Лиозно стало совсем другим, и больше Самсон Сусед туда не приезжал.

 

Смех и слезы местечка


Вся еврейская жизнь – это смех сквозь слезы. В местечках и смеха, и слез было гораздо больше нормы. Особенно после революции, когда комиссары, большинство которых университетов не заканчивало, взялись за дело.
В Лиозно жили евреи по фамилии Романовы. Один из них, Айзик Романов, был даже товарищем председателя Авраамовской синагоги, находившейся по Школьному переулку. Товарищ председателя синагоги – это, конечно, почетная должность, но вряд ли она подойдет для членов царской семьи. И, тем не менее, однажды в Лиозно приехал представитель Губчека и вполне серьезно спросил, имеют ли Романовы какое-то отношение к царю Николаю II. При допросе присутствовал Берл Хейфец – местечковый мудрец, весельчак и острослов. Он тут же отреагировал на этот потрясающий вопрос и вполне серьезно заявил:
– Конечно, они родственники царя. И еще какие! Первый сорт! К ним надо обращаться: «Их императорские величества великий князь Айзик Нохумович Романов и его супруга, великая княгиня Сорэ-Рохл Залмановна Романова – прошу любить и жаловать».
Конечно же, установили, что евреи Романовы не имеют никакого отношения к царской фамилии. Но представитель Губчека заявил Берлу Хейфецу, что с ним он разберется по всей строгости революционного закона.
В Лиозно среди евреев были довольно распространенными такие фамилии, как Киселевы, Барановы, Беловы, Ершовы, Песковы, Михайловские. Появились они со времен службы в царской армии еще при Николае I. Евреям давали русские фамилии, и с ними они возвращались домой.
Евреи называли ее Сорэ-Двосе, остальные по имени-отчеству – Софья Борисовна. В документах она была записана по фамилии Дозорец (урожденная Есельсон). А еще, как у большинства обитателей местечка, у нее было прозвище: Сорэ ди философке. Лиозненский весельчак Изя Иоффе говорил про нее: «Стоит немного побыть с ней, и становится так хорошо, словно сам господь Бог по сердцу босиком пробежал». Она была великим человеком – домохозяйка Сорэ ди философке. О ней написано в рассказе ее внука писателя Бориса Чернякова.
«В нашем местечке жила одинокая женщина Лиза Михайловская. Ходила по улицам в каких-то немыслимых одеждах, всегда сильно накрашенная. Мы, мальчики, постоянно дразнили ее. Застав меня однажды за этим малопочтенным занятием, бабушка, как всегда, не стала читать мораль. Она произнесла только две фразы:
– Умный человек сказал: «Не смейся над старостью того, чьей молодости ты не видел».
…Зашел к нам мой сосед и одноклассник Николка. Он не был в школе, ему надо было записать задание на завтра. Пока Николка был занят этим делом, я спрашиваю о чем-то бабушку. Спрашиваю на идише – ответ получаю по-русски. Повторяю вопрос – снова бабушка отвечает мне по-русски.
Николка переписал задание и ушел. Бабушка говорит:
– Если тебе больше нравится разговаривать дома на идише – пожалуйста. Но в присутствии постороннего человека ты должен говорить только на том языке, который ему понятен.
…Никогда не слышал, чтобы она произнесла: гой, гоим. Может быть, она считала, что в этих словах есть некий оттенок недоброжелательности? Не знаю. О людях, повседневно окружавших нас, – белорусах, русских, латышах – она говорила: ди кристи – христиане».59
В этой семье во второй половине тридцатых годов, когда были закрыты синагоги, хранился уникальный свиток Торы, волею судеб попавший в Лиозно. Его отдали реб Дозорецу, зная, что он кристально честный и богобоязненный человек.
«Надпись, сделанная на внутренней поверхности чехла, свидетельствует, что Тора была переписана по заказу богатой сефардской семьи, жившей в одном из испанских городов более пятисот лет назад. Указывалась и фамилия первых владельцев Свитка, но я ее не запомнил. Когда началось массовое изгнание евреев из Испании и святейшая инквизиция отправила на костер тех, кто, приняв христианство, продолжал тайно исповедовать веру отцов, – эту Тору удалось спасти. Подвергая себя смертельному риску, люди передавали ее из рук в руки, из дома в дом, из города в город, – и, в конце концов, она оказалась за пределами Испании.
Запись на изнанке чехла свидетельствовала, что в разные годы и столетия Свиток побывал в разных странах, пока не попал, наконец, в Белоруссию, в еврейское местечко под Витебском.
…Когда в Лиозно построили Большую синагогу, Свиток торжественно внесли туда и поместили в Арон-кодеше – ковчеге Завета».60
Во время войны уникальный Свиток Торы сгорел во время артиллерийского обстрела вместе со всем имуществом дома Дозорецов.
Впрочем, как записано в наших мудрых книгах: «Когда горят свитки Торы, буквы улетают на небеса».
…В августе 1918 года лиозненские учителя получали в среднем 150 рублей жалования в месяц. Пуд хлеба стоил 300 рублей и больше.
…Май 1919 года – работники Лиозненской волости уже три месяца не получают жалования и продуктовых пайков.
…Август 1919 года – Лиозненская волость включена в состав Витебской губернии. На 20 августа население местечка составляет 2055 человек.
…Местечковый говорун по имени Бенче и прозвищу Кукарека каждый день рассказывал новые истории. Он уже понял: наступают такие времена, когда лучше не говорить о политике, и все чаще рассказывал старые истории, или, как их называли, «майсы с бородой». Например, о том, как на заре двадцатого века в Америку с каким-то витебским присяжным поверенным сбежала жена Фридмана. Пока Фридман ездил по торговым делам, она поскучала, поскучала и нашла себе кавалера. А сына оставила свекру и свекрови. Правда, многие спорили по этому поводу с Бенчей и доказывали, что двухлетнего мальчика не отдали ей дед Исаак и бабушка Эстер.
…На Пурим, когда каждый правоверный еврей должен выпить столько, чтобы не отличить друзей от врагов, кузнец Танхум принимал литр водки. Между прочим, остальные тоже не сидели с пустыми рюмками. Потом Танхум шел на улицу, пел веселые песни и танцевал прямо на снегу.
В декабре 1923 года все местечко обсуждало ссору между старым и новым заведующим баней. Началось все с того, что в волостной коммунальный отдел пришел заведующий баней Авром-Бер Лейзеров и сказал, что старый заведующий Давид Альтмарк построил в прошлом году у себя на огороде сарай из материала, предназначенного для ремонта бани, и еще забрал себе паклю, которую привезли для ее утепления.
Альтмарк, в свою очередь, утверждал, что материал для ремонта бани, 200 бревен, разобрали для ремонта исполкома, больницы и пожарного сарая. И он об этом своевременно информировал.
Все местечко раскололось на два лагеря. Одни поддерживали бывшего, другие нового заведующего баней.
Свидетель Адольф Соломонович Шахмейстер сообщал, что около бани лежал лесоматериал и растаскивал его, кто хотел, а заведующий баней Альтмарк не обращал на это внимание и сам топил баню этим лесом.
Кстати, о бане. В середине девяностых годов, то есть пятнадцать лет назад, я советовал лиозненским властям сделать из бани музей. Уникальнейший был бы музей, единственный в мире. В нем – и прошлое местечка, когда-то это была еврейская баня, естественно, не только с парной, но и с миквой в женском отделении.
Еврейская община дорожила баней. В январе 1925 года лиозненский райисполком проводил торги. На продажу было выставлено здание бывшей лиозненской синагоги, находившейся по Школьному переулку. К этому времени здесь уже находился Клуб пионеров. Это был деревянный дом, на кирпичном фундаменте, 6 х 6 саженей. На бревна претендовала школа в Замошье. Она готова была разобрать и перевезти сруб, лишь бы его отдали по дешевой цене. В день торга необходимо было внести 10 процентов от суммы, а всего здание синагоги было оценено в 800 рублей.
Выставлялась на торги и баня. Она была продана хозяйству «Адаменки». К прокурору незамедлительно поступило письмо, написанное, от имени еврейской общины, неким Клецкиным. В письме указывалось, что баня выставлена на торги незаконно. За синагогу община не вступилась, а за баню встала горой. Баня была не только жизненно необходима, она являлась символом еврейской жизни. Баня для еврея – место особенное, почти святое. В воспоминаниях писатель А. Паперны, живший в небольшом белорусском местечке Копысь, писал: «В пятницу, ровно в 12 часов дня, он, шульклепер (человек, сопровождавший евреев в синагогу), призывал обывателей в баню: «Juden in Bod arein!» (Евреи, в баню – идиш).61
Нечто подобное происходило и в Лиозно.
После письма Клецкина начались разбирательства и, в конце концов, из райисполкома написали ответ: «После продажи представители религиозной общины евреев возбудили ходатайство о передаче этого здания для строительства новой бани. Райисполкомом ходатайство удовлетворено».
Вот так дипломатично был погашен конфликт. И райисполком лица не потерял, и баню оставили в покое.
Правда, все обещания по поводу строительства новой бани оказались только красивыми словами. Впрочем, этого и следовало ожидать. Какая новая баня, какое строительство, если у общины не было денег! Традиционно общины держались за счет цдаки, десятой части от прибыли, которую люди вносили на ее содержание, на оплату раввина, меламеда, на благотворительные цели. В середине двадцатых годов многие по-прежнему вносили цдаку, но она была мизерной.
А баня продолжала работать. У писателя Менделя Могилевского, прожившего больше ста лет и заставшего и XIX, и весь XX век, есть интересный рассказ об этой бане. Действие происходит в начале XX века. И писатель, и его рассказ малоизвестны, поэтому я приведу его полностью.

 

Черти в бане


В местечке Лиозно была всего одна баня, расположенная на берегу реки рядом с мельницей и кладбищем. Она работала только по пятницам: утренние часы были отведены для женщин, потом мылись мужчины. В бане было всегда полно народу. Люди ценили ее по нескольким причинам. Во-первых, там все чувствовали себя на равных: левиты, раввин, староста и прочая публика. В атмосфере взаимной услужливости терли друг другу спины богач Ширман и портной Залман. Каждый вступал в обладание березовым веником и двумя шайками – для горячей и холодной воды. Места на лавках, будь они на восточной или на западной стороне, ценились одинаково (не так, как в синагоге) и доставались своим временным хозяевам всего за пять копеек. Во-вторых, во всем Лиозно не было лучшего места, чем баня, для обмена свежими новостями. В-третьих, хотя для многих это было первым по значению, ничто не могло сравниться с удовольствием попариться от души.
Однажды в пятницу, перед Рош hа Шаной (Еврейским Новым годом – А.Ш.), баня была переполнена. Стоял оглушительный галдеж. Сторож Архип нервничал и торопил народ в парилке, ожидая прибытия Боруха Френкеля, прославленного знатока псалмов и заядлого парильщика. В тот день Борух пришел позже обычного. Он щедро поддал воды на раскаленную каменку, так что только рыбак Антон и татарин Шейхи остались в клубах взметнувшегося пара. Вскоре они постыдно бежали: сначала Антон, а потом – неохотно – Шейхи. Спустя часа два Архип окинул баню хозяйским взглядом. Убедившись, что последний человек покинул ее, он запер дверь на засов и навесил большой амбарный замок.
Боруха сморило в парилке. Он тихо лежал на боковой полке, и Архип его не заметил. Пробудившись и еще не одолев истомы, Борух прошествовал в предбанник, неспешно оделся и направился к выходу. Дверь заходила ходуном от его бешеных рывков, но через ее толстые доски донеслись только глухой стук замка и скрежет засова. Хотя за многие годы посещения бани Борух, конечно, знал, что ее окошки слишком узки для его могучего торса, он тщательно их обследовал, а затем осмотрел дымоход. Результат был неутешительным. Но Борух не пал духом. Он не сомневался, что Хася скоро хватится его и побежит искать в баню.
Хася сперва подумала, что из бани муж пошел в синагогу. Когда выяснилось, что его там не было, она забила тревогу и вместе с сочувствующими соседями кинулась на поиски. Баня на выселках была погружена в темноту, и никому в голову не пришло туда заглянуть.
Ночью полиция была оповещена об исчезновении Боруха. Для объяснения происшедшего было предложено несколько версий. Одни высказали догадку, что от жары в парилке Борух повредился в уме, а потому заплутал и сбился с дороги. Другие видели в нем жертву вылазки разбойников, которые, как многие верили, извека лютовали в соседних лесах. Немало было и тех, кто был уверен, что его унесли черти, проникшие в незащищенную мезузой баню. Старые люди вспомнили сходные случаи из прошлого. Дети дрожали и не могли заснуть, и матери брали их в свои кровати. Наиболее деятельные члены общины образовали поисковую группу и приготовились под предводительством полиции прочесать лес. Молодежь сколачивала отряд самообороны.
Тем временем Борух обдумывал, как выжить до следующего банного дня. Если жажду можно было кое-как утолить влагой с потных стен парилки, то справиться с голодом было не так-то просто. Но Борух уповал на Божью помощь, ибо шел месяц Элул, в котором, как всем известно, Бог с особенным вниманием прислушивается к молитвам благочестивых евреев. Время томительно тянулось, а возле бани не появлялось ни одной живой души, кроме жуков и бабочек, изредка влетавших в окошки. Постепенно Борухом овладело уныние. Его друзья едва ли признали бы своего друга в съежившейся фигуре, притулившейся на лавке предбанника.
На третий день поздним вечером до измученного голодом и жаждой Боруха донеслись странные звуки. Ему почудилось, что он различает скрипы, шепоты и сдавленное хихиканье, хотя снаружи не было видно ни зги. «Черти», – подумал Борух, покрывшись испариной. Звуки приближались. Борух стряхнул оцепенение и, вооружившись ведром, наполненным доверху сырыми головешками, собрался дорого продать свою жизнь. Когда дверь открылась, он со всей силы обрушил ведро в темноту и, пулей выскочив из бани, с криком «Господи, спаси!» помчался в сторону местечка. Позднее Борух не раз рассказывал историю о своих испытаниях и о том, что в окружающем мраке перед ним метнулись вниз к реке три хвостатых тени.
В течение нескольких недель спасение Боруха горячо обсуждалось в лиозненских домах и в синагоге. Люди старались осмыслить проделки чертей и извлечь урок на будущее. Вдруг пошли слухи, что Архип сильно повредил голову. Говорили, что он обратился за помощью к местному доктору. Выплыло наружу еще одно обстоятельство: оказалось, что Архип прирабатывал тем, что давал в бане пристанище парочкам, привозившим на мельницу зерно. Нашлись умники, которые из этих разрозненных фактов заключили, что в ту ночь, когда Борух, по его словам, встретился с нечистой силой, Архип сопровождал очередных клиентов к месту их любовного свидания. Многие считали такое объяснение неправдоподобным и даже смехотворным.
Рана Архипа скоро зажила, и, как рассказывают, он вернулся к своему побочному заработку.62
Писал о лиозненской бане и Михаил Афанасьевич Булгаков, когда работал фельетонистом в газете «Гудок». Писал о том, как четыре года ремонтируют и никак не отремонтируют баню.63
В 1929 году кирпичное здание бывшей мельницы хотели приспособить под баню. Однако санитарно-техническая комиссия при управлении окружного инженера – как указано в архивных документах – посчитала это нецелесообразным и предложила построить новую баню с использованием материалов старой бани.64
Так что, поверьте, экспонатов для Банного музея хватало. А если к этому добавить фотографии тех, кто мылся здесь, естественно, не в том виде, в котором они это делали, стен не хватило бы ни в моечном отделении, ни в предбаннике. И от туристов не было бы отбоя…
Старая еврейская баня до начала XXI века стояла как форпост вечности… А потом ее все же решили снести. Сейчас на ее месте небольшой магазин, обшитый сайдингом.
У нового времени новые архитектурные ценности.

 

Я храню это в сердце моем…


Так жило местечко. Ругались и мирились, рассказывали друг о друге небылицы и выручали в трудную минуту… «Главной “достопримечательностью” была необычайная атмосфера доброты, сочувствия, уважения к каждому человеку, к старому и малому, к доктору и хлеборобу», – написал о своем родном Глуске белорусский писатель Сергей Граховский в элегии «Местечко… Местечко…»
Лиозенская атмосфера мало отличалась от глусской.
«У нас все знали друг друга, доверяли не только соседу, а и человеку с другого конца местечка, жили в дружбе белорусы и евреи, католики и староверы. Мы были людьми, а это – главное»65.
В 1926 году проводилась Всесоюзная перепись населения. Начиналась она в ночь с 16 на 17 декабря и продолжалась семь дней. В Лиозно было создано восемь счетных участков. «Опрос проводится по месту жительства, путем обхода регистраторами всех дворов и квартир своего участка». Так записано в «Памятке регистратора».
Руководил переписью в районе Забелин. Штаб районного инструктора Всесоюзной переписи населения находился на Бабиновичской улице в еврейской школе.
26 декабря 1926 года обнародованы результаты переписи. В Лиозно проживало 730 семей, население составляло – 4114 человек, из них женщин 2157, мужчин – 1957. В местечке проживало 711 евреев.
По результатам этой переписи было отмечено, что «встречаются случаи скрытия занятий, чтобы не платить налоги. Указывали, что живут на средства родственников, проживающих за границей: в США, Франции.
Показанные случаи падают главным образом на нетрудовые элементы населения».
Чем занимались в те годы лиозненские евреи? В 1929 году портных было 14 человек, сапожников и заготовщиков – 16, кузнецов – 8, 33 – служащих, 20 – чернорабочих, 12 – нынешних торговцев, 6 – плотников и столяров, 4 – служителей религиозных культов, 38 человек без определенных занятий и 48 – бывших торговцев (по всей видимости, они и указывали, что живут на средства заграничных родственников). Также 1 часовщик, 1 изготовитель фруктовых вод, 2 содержателя заезжих домов, 2 парикмахера, 2 извозчика, 11 земледельцев и 1 фотограф.
Мы знаем о еврейской общине, об истории Лиозно немало, но могли бы знать больше, сохранись кагальные книги – пинкосы Лиозненской общины. В 1926 году директор Белорусского государственного музея (Минск) Харлампович просил выслать для еврейского отдела (был в те годы такой – А.Ш.) пинкос из местечка Лиозно.66
Но председатель лиозненской еврейской общины, несмотря на то, что Советская власть уже угрожала репрессиями для непослушных граждан, отказался отдавать пинкос. Это было не просто непослушание властям. Отдать государству пинкос – значило нарушить вековые традиции, прослыть, в конце концов, трусом среди родственников и земляков.
Если бы председатель общины знал, что случится через 15 лет, в 1941 году… Если бы кто-то знал... Удалось бы спасти не только пинкос, но и людей.
В начале XX века в России издавались открытки с изображением городов и местечек. Была издана открытка с видом Лиозно. Но, не смотря на все наши старания, мы эту открытку не обнаружили.
В те годы в Лиозно работал фотограф Мармович. Он жил по Бабиновичской улице, его соседями были Спиваковы, Рыжиковы, Руман – директор рынка. Спустя более чем семьдесят лет старожилы Лиозно вспоминают различности подробности жизни фотографа. Но, к сожалению, его фотографий не сохранилось. Вряд ли сам Мармович уделял много внимания сохранности своего архива. То, что лежало на полках в «Фотоателье», сгорело в первые дни войны. Поэтому представить местечко довоенных лет мы можем только по воспоминаниям.
Элла Гоз сейчас живет в Соединенных Штатах Америки. Она родилась в тридцатые годы в Ленинграде. Летом 1941 года родители привезли ее к бабушке с дедушкой – порадовать их, да и самим немного отдохнуть…
Элла Гоз написала книгу «Я храню это в сердце моем», первая глава которой называется «Маленькое местечко Лиозно».
«Семья моего прадеда Залмана Эфроса ничем, собственно, не отличалась от других семей местечка. Жили они сначала в Бешенковичах, в 40 километрах к западу от Витебска. Но, когда в начале 1918 года в Белоруссии начались еврейские погромы, семья прадеда переехала в Лиозно.
Старшим сыном моего прадеда Залмана и его жены Эйгеле был Моисей – мой дед. У него было девять детей. У следующего сына Залмана было четверо детей, как и у Раси; Зелик имел двух детей, Элька – шестерых, Хася – одного ребенка. Короче говоря, внуков у прабабушки, на зависть соседям, было аж двадцать шесть. И всем находился кусок хлеба, и все получили образование. В последующих поколениях количество детей резко пошло на убыль. У дедушки Моисея было уже всего трое внуков: я и мои двоюродные брат и сестра.
Прабабушку мою, мамину бабушку, звали Эйгеле. Я думаю, что в честь нее меня и назвали Эллой, а не в честь популярной американской киноактрисы, как говорила мне мама, чтобы скрыть тот факт, что они следовали еврейским традициям. Согласно этим традициям, имена детям давались в память о родственниках, ушедших в мир иной, чтобы они звучали в речи живущих. Так в еврейских семьях веками сохранялись библейские имена. Имя Элла не было распространенным в еврейской среде, просто это было переделанное певучее имя – Эйгеле.
Мой дедушка Моисей имел деревянный дом недалеко от Адаменского яблоневого сада. Дом стоял на Вокзальной улице. В те времена если уж улица называлась Вокзальной, то по ней обязательно можно было прийти на вокзал; если называлась Пожарной, то на ней непременно находилась пожарная команда; на Гончарной улице когда-то жили гончары...
Рядом с дедушкиным домом находилось двухэтажное здание Народного суда, а метрах в двухстах от дома Вокзальная улица пересекалась дорогой, связывающей Витебск со Смоленском.
Дом деда был большой, в нем росли девять детей. Окна дома смотрели в сад. Всюду цвел пахучий жасмин, его цветущие ветки заглядывали в спальни. В саду было много фруктовых деревьев. Яблони, сливы, вишни наполняли сад ароматом. Моя мама, уже позднее, живя в городе, когда приносила молоко из магазина, всегда вспоминала о том, что их корова давала очень вкусное молоко, которое пахло яблоками. Яблок поспевало так много, что и на корову хватало. Кусты садовых ягод – малины, черной смородины, крыжовника – составляли зеленый забор. За домом находился огород, и все овощи, картошка и ароматная клубника были свои.
Только пройдя сад, можно было попасть в дом. При входе находилась большая кухня с побеленной русской печкой. Бабушка готовила на ней еду в чугунках. Питалась семья вкусно: разваристая ароматная картошка, гречневая каша, суп-лапша или куриный бульон. Всего и не перечислишь. Особенно вкусными были блюда с медом: редька в меду, круглые шарики из теста в меду – тейглах…
За огородом был спуск к реке Мошне. Река была очень близко от дома. Мама рассказывала мне, что ее обязанностью в семье была стирка. Не та, что сегодня, в стиральной машине со стиральным порошком, а на речке, вручную. А в зимнее время – холодно, руки уже красные от мороза, пальцы почти не гнутся, а ты бьешь белье вальком и полощешь его в проруби. Летом, когда вода становилась теплой, в речке купались. А за питьевой водой ходили довольно далеко к колодцу.
Старики носили простую одежду. У бабушки – сарафан, юбка ситцевая, на ногах – тапочки. Прическа тоже была простая – волосы зачесаны гладко, без пробора, а сзади уложены пучком. На праздники она надевала платье, чаще всего ситцевое. У дедушки был вполне современный костюм с галстуком. По воскресеньям бабушка с дедушкой выходили на центральную улицу, садились на лавочку и вели разговоры с соседями. Вокруг – деревянные домики с геранью на окнах, покосившиеся заборы, заросшие крапивой и полынью кривые улочки, никогда не знавшие асфальта. Мимо прогуливаются женщины, идет скрипач, у забора беседует раввин с местным извозчиком, или, как его называли в те времена, – балаголой, дети играют в лапту, в волейбол, прыгают через скакалку.
Так мне рассказывала про этот дом и жизнь его обитателей моя тетя Зинаида Самойловна Рояк – двоюродная сестра моей мамы. Она часто девочкой проводила лето у моей бабушки».67
Прочитал строки Эллы Гоз и вспомнил, как в начале 2000-х годов японские кинематографисты снимали в Лиозно фильм о Марке Шагале. Я работал с этой киногруппой, показывал им места, связанные с жизнью художника. Как-то ранним августовским утром мы приехали в Лиозно. Японцы долго гуляли по улицам городка. Режиссер сказал, что здесь будет снимать сцену свидания Марка и Беллы. Я напомнил, что на самом деле Марк не мог встречаться с Беллой в Лиозно. Это происходило в Витебске, и гуляли они не по берегу Мошны, а по берегу Западной Двины.
Японский режиссер на минуту задумался, а потом сказал мне:
– В Лиозно течет такая же вода, растут такие же деревья, такие же цветы, как в Витебске…
Я понял, что японцам в Лиозно понравилось и снимать намеченные сцены они будут здесь.
Нежданно-негаданно мне предложили сыграть роль раввина. Я спросил, что должен делать, и японский кинематографист нарисовал картинку местечковой идиллии:
– Улица старого Лиозно. Прогуливаются женщины, раввин беседует с отцом многодетного семейства, в палисаднике играет скрипач. А кругом тишина и спокойствие.
Нам, смотрящим в прошлое, кажется, что оно было размеренным и спокойным, что не было повода для беспокойств и жизнь текла, как равнинная полноводная река, нигде не встречающая препятствий. Конечно, скорости сегодня другие. Но, думаю, у каждого поколения хватает своих хлопот, невзгод и волнений.
«Моя мама родилась в местечке Лиозно, – пишет Элла Гоз. – А принимала ее повитуха, повивальная бабка, Эйга Рискина, о которой рассказал мне ее внук Семен Циперсон.
Муж Эйги Рискиной был врачом. Он окончил в Петербурге медицинскую академию, и не знаю, по какой причине, приехал в Лиозно. Познакомился с Эйгой, а она была удивительно красивая, влюбился в нее, и они решили пожениться. В соответствии с принятыми еврейскими религиозными правилами надо было получить разрешение на женитьбу у отца жениха. Но разрешения на женитьбу отец не дал. И все-таки они поженились, нарушив запрет. Жить доктор остался в Лиозно.
Он стал земским врачом, открыл медицинский кабинет, принимал роды, лечил всех, кто к нему обращался за помощью. Эйга присутствовала на его приемах.
Будучи еще студентом академии, он заинтересовался лечением больных травами и прошел специальный курс, как пользоваться ими, когда и как надо собирать травы, как их хранить и применять. Этому он учил свою жену Эйгу.
Увлекшись приготовлением лекарств из трав, он часто проверял их действие на себе. Одно из них оказалось для него смертельным.
Эйга продолжала жить в Лиозно, лечила больных травами, принимала роды, чаще всего в семьях бедняков. Редко кто в Лиозно мог вызвать акушерку из Витебска. Эйга пользовалась большим уважением среди жителей Лиозно».68
Медицинским светилом в местечке считался фельдшер Иванов. Лиозненские жители говорили, что он может вылечить от всех болезней. А уж если Иванов не может, значит, дело совсем плохо.
В тридцатые годы хорошая репутация была у врача Альсмига.
Лея Апарцева, которой в то время было десять лет, вспоминала: «Когда приходил доктор Альсмиг, который был очень похож на писателя Гончарова, брат открывал книгу с портретом Гончарова, и, как бы невзначай, клал ее возле подушки. Но доктор никакого внимания не проявлял. А нам так хотелось, чтобы он посмотрел и улыбнулся, но он, наверно, и не знал, что похож на Гончарова».
Я был искренне удивлен. В небольшом местечке дети знали не только о том, что был русский писатель Гончаров, но и как он выглядел. Много ли сегодняшних школьников, не в Лиозно, а в столичных городах, где образование посерьезней, знают фамилию писателя Гончарова?
Борис Либкинд родился в тридцатые годы, и назвали его в честь деда Боруха Либкинда. В начале XX века в Лиозно и его окрестностях Боруха знали все. Он был народным целителем, или знахарем.
«Дед был знаменит на всю округу. Окрестные крестьяне расплачивались за лечение кто чем – зерном или овощами. Дед знал толк в лечебных травах, владел навыками гипноза. Мог заговаривать зубную боль. Тот, кто хоть когда-то лечился у деда, навсегда сохранил о нем самые добрые воспоминания», – пишет о нем внук.
Только здоровья своих близких Борух сберечь не мог. Он пережил трех или четырех жен, не считая последней Берты Наумовны. От каждой жены оставались дети, так что наследников у Боруха было много. Всех детей рано приучали к труду, и это тоже было в порядке вещей. Например, сын Боруха – Моше, уже в девять лет работал в лавке местного купца счетоводом. При этом его образованием оставался хедер – начальная религиозная школа. Как учили в хедере, Моше Либкинд всегда вспоминал со смехом. «Однажды меламед решил поучить детей русскому языку, хотя филологические упражнения не входили в его обязанности. Он спросил: «Мы говорим: лошадь. А знает ли кто-нибудь, как называется лошадиный ребенок? Скажи ты, Моше!» – Моше думал недолго и ответил: «Жеребенок!» – Неправильно, лошадь – это конь. А сын коня называется «конец».
Знаменитый лиозненский знахарь Борух Либкинд прожил тоже не очень долгую жизнь, не дотянув до семидесяти лет.69
Сохранилась частушка тех лет:
Лиозно – славное местечко,
В Лиозно весело всегда!
В Лиозно протекает речка
Под названием Мошна...
Впрочем, об ушедших годах, о днях молодости всегда вспоминают, как о счастливом времени, даже если счастья тогда было не больше, чем теперь. Так уж устроен человек.
Элла Гоз пересказывает воспоминания внучки Эйги Рискиной – Софьи: «В школах организуется самодеятельность. Брат Шолом создает в местечке духовой оркестр и сам им руководит. У нас в доме есть и пианино, и скрипка, и духовые инструменты. Имеется и граммофон с огромной трубой и несколько сотен пластинок к нему, на которых было много записей еврейской музыки и песен. Шолом был страстным их собирателем. Организуется и хор, который исполняет народные песни в сопровождении балалаек и мандолин. В драматическом кружке играются водевили, ставятся одноактные пьесы, иногда на местном материале».70
Лея Апарцева и Софья Рискина – ровесницы. Их воспоминания дополняют друг друга.
«Недалеко от нашего дома жил батюшка Митрофан – православный священник. У него был огромный вишневый сад. Он предпочитал жить среди евреев, зная, что евреи свято чтят 10 заповедей, и особенно «не убий», «не укради». Относился он к евреям хорошо, ценя в них тихий нрав, возвышенность, стремление к знаниям.
После революции, когда процентная норма была упразднена, молодые устремились в большие города на учебу в рабфаки, фабзаучи, институты.
Была в Лиозно построена 7-летняя школа. В ней преподавали замечательные педагоги, и сестре моей посчастливилось учиться у них. Физик Рихштейн, математик Шалютин и другие. Они давали учащимся такие знания, что те, приехав продолжать учебу в другие города, становились лучшими учениками. Директор школы Каплан, горячий поборник народного просвещения, прекрасный организатор, построил физкультурные площадки, интернат для детей из отдаленных мест, организовал приготовление горячих завтраков.
В 1930 году наша семья вынуждена была уехать из Лиозно. С тоской и болью мы прощались с родными: с двоюродными сестрами нашей бабушки Абарбанелями, которые всегда морально нас поддерживали в трудные минуты жизни, с Тёмкиными, Мышеловиными, а также со всеми лиознянами – нашими хорошими друзьями и соседями: Амбургами, Амусиными, Богорадами, Бородулиными, Брауде, Брумиными, Былыкиными, Виленкиными, Глазовыми, Гратвовыми, Гинзбургами, Дозорцами, Замфортами, Кахами, Каганами, Кравчиками, Лазаревыми, Левитами, Мирмовичами, Львами, Певзнерами, Перцовыми, Просмушкиными, Марголиными, Романовыми, Соркиными, Ханиными, Хаинсонами, Хавкиными, Черняковыми, Черниными, Шлосбергами, Хейфецами, Шершеверами, Бдовиными, Яхлиэлями, Яхниными – все они были расстреляны в 1941-м. Простите меня все, чьи фамилии я не знала по малости лет (мне было тогда всего девять лет) или забыла по давности времени. Простите меня, оставшиеся в живых. Всех расстреляли в глубоком овраге, в роще помещика Хлюстина…»71
В эти годы государство запустило на полную мощь антирелигиозную кампанию.
В 1923 году в Лиозно были четыре иудейских религиозных общины. В Авраамовской синагоге, находившейся в Школьном переулке, было зарегистрировано 50 верующих. Председателем был Борух Хаськин, кустарь, 53 лет от роду. Как отмечено в документах, «к данному религиозному культу пришел с детства». Секретарем общины был земледелец Иосиф Фрадкин, 43 года. В Авраамовскую синагогу ходили кустари, земледельцы, кузнецы, нетрудоспособные и доктор Моисей Хаймович, 38 лет.
В Израильской религиозной общине, которая была зарегистрирована по улице Колышанской, председательствовал сапожник Борух Белов, 60 лет. Помощником председателя и секретарем были земледельцы Чернин Неах и Лившиц Мендель, 40 и 50 лет. Сюда же ходил молиться и парикмахер Зуся Шагал. В документах, в графе «имущественное положение», у него записано – «неимущий».
По тому же Школьному переулку была зарегистрирована и Яковлевская синагога, где председательствовал безработный Менахем Розин, 50 лет. Среди прихожан – советские служащие Нохем Кундель, 28 лет, Берка Абарбанель, 30 лет.
Исаковская община, где председателем был плотник Мендель Циперсон, 50 лет, объединяла сапожников, портных, плотника, стекольщиков, мясника, переплетчика – людей, никого не эксплуатировавших, зарабатывавших на жизнь своим трудом.72
Это не повлияло на ситуацию. Религия была признана опиумом для народа. И в середине 30-х годов верующие евреи Лиозно молились уже в небольшом бревенчатом доме, принадлежавшем семье Черняковых. Это единственное место, где они могли собираться, и то на полулегальном положении.
Впрочем, антирелигиозная кампания в одинаковой мере коснулась всех конфессий. Например, еще в конце двадцатых годов около православного храма во время пасхального крестного хода комсомольцы показывали кинофильмы, дабы отвлечь народ от церкви.
Двадцатые–тридцатые годы раскололи все семьи на тех, кто придерживался «старых традиций», и тех, кто хотел построить новую жизнь.
Борис Матусович Пипкин, рабочий-сапожник, в 1930 году вступил в коммунистическую партию. Сделано это было не из конъюнктурных соображений, а по велению сердца. У него дома были настолько сильны большевитские настроения, что старшего сына Борис и его жена Фрида назвали в честь Ленина – Леонид, а когда через три года в 1934 году родился второй мальчик, его назвали Марксом.
В 1933 году Витебский горком партии отправил Бориса Матусовича на учебу на шестимесячные курсы при ЦК КП(б)Б. После их успешного окончания Пипкин был отправлен на работу инструктором в Лиозненский райком партии, а с 1935 по июль 1937 года возглавлял Лиозненский райком комсомола.
«Время было страшное, – в восьмидесятые годы Борис Пипкин рассказывал сыну Марксу. – Не многие из кадровых партийных работников избежали репрессий. Несколько мягче обходились с так называемыми «выдвиженцами», теми из рабочих и крестьян, кого посылали учиться на партийные курсы, на рабфаки, а затем выдвигали на руководящую работу».
С Борисом Матусовичем судьба обошлась милостиво. В предвоенные годы был на партийной работе в Витебске. Проявив героизм, в неразберихе первых военных недель сумел вывезти в Москву партийный архив, потом воевал на фронте. Вернулся домой, снова работал, растил детей, внуков. Умер в конце 80-х годов.
В предвоенные годы Лиозно серьезно преобразилось. 27 августа 1938 года – становится городским поселком.
«На Вокзальной улице были открыты ресторан (кстати, до сих пор старожилы вспоминают, что в этом ресторане можно было заказать медвежатину и вареных раков – А.Ш.), новый универмаг, здание районо, «Kнігapня». В храме разместились клуб, библиотека, книжный магазин. В клубе проходили концерты, демонстрировались кинофильмы. Вокруг церкви был разбит парк, где имелись аттракционы. Недалеко от недавнего магазина культтоваров (ближе к стадиону) располагалась пожарная часть, которая имела хороший духовой оркестр. В нем играли как пожарные, так и другие любители музыки.
…Белорусская школа (двухэтажная, построенная из красного кирпича) находилась на Бабиновичской улице, директором ее был В.В. Уголев. Еврейскую школу, где директорствовал Эпштейн, вскоре закрыли. В ее двух деревянных зданиях на Бабиновичской улице разместили русскую школу, а позже этому учреждению передали здание латышской школы, которая находилась на месте нынешней СШ № 2.
Многие лиозненцы трудились на льнозаводе, в молококонторе, шерстечесальне, пекарне, сапожной, валяльной и швейной мастерских. Довоенная больница занимала деревянное здание и находилась на месте нынешней санстанции. За железной дорогой была только улица Добромыслинская (пять-шесть домов) и постройки МТС. А за нынешней СШ № 1 находилось Чернорусское поле, где по большим праздникам на самолете «У-2» катали передовиков ударного труда. Перед войной там, где ныне находится военное кладбище, было построено деревянное здание райвоенкомата».73
И про еще одну достопримечательность довоенного Лиозно хотелось бы рассказать – мост через реку Мошну. Тогда речка была намного глубже и шире, чем теперь. В ней водилось много рыбы, и раков. Ловили рыбу и сетями, и удочками. Ловля удочкой считалась забавой для детей и стариков. Мост через речку был деревянный. И называли его – Мостом влюбленных. Романтичное название. Здесь назначали свидания, опершись о перила моста мечтали о будущем влюбленные пары.
Мост через Мошну и в послевоенные годы был довольно экзотичным – подвешенным на металлических тросах. Он раскачивался при сильном ветре, пугая тех, кто ступил на него в первый раз. Правда, не припомню, чтобы там назначали свидания влюбленные.
В начале XXI века через речку построили новый мост, как полагается, из бетона и металлических конструкций. Он выглядит вполне современно и ничем не отличается от десятка подобных ему сооружений в других городах и селах.
…Колесо истории неумолимо катилось к страшному рубежу.
«В 1939 году в Лиозно появилось много беженцев – евреев из Польши. Один из них организовал в нашей школе струнный оркестр, в котором и я два года играла на мандолине, – вспоминает Дина Каган. – В праздники хор, оркестр, танцевальные номера и художественное чтение всегда участвовали в концертах, в которых я принимала активное участие.
Как сложилась судьба польских евреев, смогли ли они как-то уйти еще раз от немцев – не знаю. Мне стыдно, что в свое время я не пыталась кого-нибудь расспрашивать, разыскивать – хотя, не зная ни имен, ни фамилий, вряд ли я могла что-то узнать. И в литературе о войне до сих пор, кажется, нет упоминаний об этих людях».

 

Хроника страшных дней


На центральной площади Лиозно, рядом со зданием райкома комсомола, был укреплен репродуктор. По вечерам люди приходили сюда, чтобы послушать музыку, узнать новости. На этом месте собиралась молодежь. Репродуктор стал центром притяжения жителей городского поселка.
22 июня 1941 года он же оповестил их о начале войны с фашистской Германией.
«В воскресенье, 22 июня 1941 года, с утра, наша школа, я тогда закончила 4-й класс, торжественно маршировала по улицам городка, – вспоминает Дина Каган, – и вдруг вся мирная жизнь кончилась… Мы, дети, не очень понимали, что же будет дальше. Я, во всяком случае, не помню разговоров в доме на эту тему. Тем более при детях. В это время на экраны выпустили фильм Григория Рошаля «Семья Оппенгейм», и я, как и многие (родителям было некогда), с ужасом увидели, что творится в Германии. Понять все это было невозможно.
Жили мы в двухкомнатной квартире с общей кухней с соседями Козловыми, очень дружно. У них был сын Митя, лет 16–17-ти, близнецы Нина и Володя лет 13-ти (как я завидовала им, когда они на год раньше меня стали носить красный галстук) и маленькая Валечка, которая родилась дней за десять до войны.
В первые дни войны Лиозно еще не бомбили. Мы с девочками играли, лежали на травке на берегу нашей речки.
Мой папа Каган Лазарь Менделевич в последние два-три года перед войной был вторым секретарем райкома партии. Он и до войны приходил домой очень поздно, а тут мы его почти перестали видеть.
В начале июля нам сказали собирать вещи, так как на вокзале стоит состав, в котором один из товарных вагонов выделен для семей партийного и хозяйственного актива Лиозно. Мой личный багаж – почтовые марки, довольно редкие, которые присылали мне мамины родственники из Ленинграда, и мандолина, на которой я играла в нашем школьном струнном оркестре. Помню, что было жаль бросить красивые гранитные осколки, мое детское увлечение».
Через Лиозно потянулись на восток толпы беженцев. Они рассказывали такие страшные вещи, в которые никому не хотелось верить. Судя по сводкам Совинформбюро, которые регулярно передавались по радио, войска Красной Армии вели упорные бои, отбивали атаки крупных танковых частей противника. Но через Лиозно отступали на восток красноармейцы, с каждым днем их шло все больше и больше. Они не пели песню «от Москвы до британских морей Красная Армия всех сильней…», они и сами были в полной растерянности.
И хотя все боялись проявления паникерства, за него могли сурово наказать, у магазинов выстраивались очереди, люди пытались запастись продуктами, керосином, спичками…
4 июля над Лиозно появились немецкие самолеты. Они летели на бреющем полете и из пулеметов расстреливали людей. Упал, сраженный пулей, заведующий магазином Марк Еремеевич Шагал. Это была первая жертва войны в Лиозно. Был ранен в ногу мальчик…
Назавтра, 5 июля, вся лиозненская молодежь с лопатами вышла копать противотанковые рвы вдоль реки Мошны от Казенного моста (на шоссе) до железнодорожного моста. Ров был крутой, глубокий, и все были уверены, что немецкие танки в Лиозно не пройдут.
Но уверенность в этом, как и уверенность в непобедимости Красной Армии, испарялась не по дням, а по часам.
Писатель Борис Черняков, вспоминая те дни, описывает их в рассказе «Авром Тайц и Клим Ворошилов».
«…на станцию подали эшелон – несколько пассажирских вагонов вперемежку с теплушками. Милиционеры ходили по домам, предлагали грузить домашний скарб и двигаться на восток, в сторону Смоленска. Для скота можно было использовать теплушки. Наш старый знакомый, милиционер Титаренко, убеждал деда:
– Мендель Вульфович, немцы близко! Вы же грамотный человек, читали, что они делают с народом, особенно с евреями. Уезжайте!
Дед сказал, что он слишком стар, чтобы сниматься с насиженного места, бросить дом, в котором родился. К тому же, у него очень болели ноги. Что будет, то будет.
Бабушка плакала.
На следующий день, когда погрузка была почти закончена и эшелон должны были вот-вот перегнать с запасного пути на основной, на станции появился Авремл-Пустослов. Он расхаживал вдоль вагонов, заполненных людьми и домашним скарбом, вдоль теплушек с мычащим скотом, и надрывно кричал:
– Люди, не надо паники, не надо паники! Вы что, с ума все посходили?! Куда вы едете, люди? Вылезайте, говорю вам, и возвращайтесь в свои дома! Разве вы не слышали – сам товарищ Ворошилов на фронт приехал! Теперь немцам конец!
...Не знаю, кто сказал Тайцу, что на Западный фронт прибыл Ворошилов, – по-моему, его там и близко не было. Бывал он где-то на других фронтах, благополучно проваливал одну военную операцию за другой, вроде той, что проводилась осенью сорок первого под Ленинградом. Как выяснилось позже, «сталинский нарком» оказался на поверку бездарным полководцем, которого Сталин по заслугам шпынял и третировал.
Не знаю, добрался ли до места назначения тот эшелон. Одни говорили, что добрался, другие – что немецкие самолеты разбомбили его где-то под Ярцевом.
Не знаю я и того, сколько моих земляков все же уехало, а сколько оставили эшелон. Наверняка знаю одно: евреи, поверившие Тайцу и вернувшиеся в свои дома, лежат в братской могиле на краю местечка. Среди них и Гиля, племянник Тайца, и сам Авром Тайц по прозвищу Авремл а пустэ ворт, что в переводе с идиша и значит Авремл-Пустослов...»74
Хаос, отсутствие информации – это слова, которыми мы сегодня можем охарактеризовать ситуацию тех дней. На расстоянии многое видится и понимается гораздо лучше.
Некоторые партийные руководители из Минска, захваченного 28 июня 1941 года, переехали сначала в Витебск, а потом, когда немецкие войска подошли к областному центру, вместе с витебским руководством перебрались в Лиозно. В один из дней начальство разрешило сотрудникам лиозненского райкома партии уйти на ночь по домам, а утром, когда они вернулись на работу, – республиканского начальства там уже не было. На следующий день то же повторилось и с областным, витебским. В райкоме была одна легковая «ЭМКа», и все три секретаря с шофером уехали на ней. Странно, что высшее начальство не увело у них эту машину. Лиозненские секретари, среди которых был и Лазарь Каган, добрались до города Демидова Смоленской области и заночевали там – первый секретарь с шофером в одном дворе, Каган с Гальченко – третьим секретарем – в соседнем. Утром Каган и Гальченко не обнаружили ни машины, ни ее пассажиров. К тому же в машине осталось пальто Гальченко со всеми документами. Они пошли пешком, и когда с трудом (у Кагана было больное сердце, а Гальченко вообще почему-то еле шел и просил его бросить) добрались до какой-то воинской части, Кагану пришлось доказывать, что его спутник – такой же, как и он, офицер запаса.
Лазарь Каган – отец Дины Каган – прошел всю войну и демобилизовался в 1947 году.
Вот как описывает события июля 1941 года Элла Гоз:
«Когда к Лиозно стали подходить немецкие войска, многие из жителей не хотели верить в то, что немцы будут уничтожать евреев, и поэтому не спешили эвакуироваться, а вернее, бежать. Но за день до прихода немцев в Лиозно что-то заставило мою бабушку, хотя и была она уже очень старой, схватить двух внуков и бежать с ними на вокзал. Нам повезло: нас подобрал воинский эшелон, который был полон раненых, их увозили в глубь страны. Под бомбами, без вещей, бабушка с двумя внуками в последнюю минуту попала в этот поезд. А евреев Лиозно немцы расстреляли! Я узнала об этом тоже из рассказов моей тети Зины Рояк. Страшно подумать: ведь и мы могли бы быть в той же могиле, но бабушка, Бася Берковна Эфрос, спасла нас.
Куда шел состав, мы не знали. Да это нам было все равно, лишь бы он вез нас поскорее и подальше от войны. Конечно, мы, малыши, были развлечением для раненых солдат. Нас подкармливали, с нами играли, нам весело стучали на стыках колеса: мы едем, едем, едем! Нас везет настоящий поезд! Солдаты стреляют из винтовок прямо в небо!» 75
Уверенность в том, что Красная Армия вот-вот погонит врага обратно на запад, таяла с каждым днем, но без приказа люди боялись покинуть свои рабочие места. Страх перед властью, спасавшей свои собственные жизни, все равно оставался.
Вспоминает Яков Ефремович Пукшанский: «Я родился в Лиозно. Перед войной была целая улица – Комсомольская (бывшая Колышанская), где жили почти одни евреи…
Я учился в пятом классе, когда началась война. Тогда как раз вся семья собралась на каникулы: приехала сестра из Витебска, она училась на истфаке, и оба брата. Самый старший брат потом пошел добровольцем на фронт, там и погиб.
Мы хотели уехать на восток, но родителей не отпускали с работы. Многие все равно уезжали, самовольно, но мои родители не могли себе этого позволить, они были очень ответственными людьми.
Отец работал в сельпо, он был прекрасным ветеринаром. Мать работала в магазине. Когда, наконец, разрешили уехать, все пути уже были отрезаны. Мы отъехали на 20 километров, а там – немцы. Пришлось вернуться домой».76
Упорные оборонительные бои вела 153-я стрелковая дивизия (командир полковник М.А. Гаген), но под ударами превосходящего противника она оставила Лиозно.
В эти дни Берлинское радио сообщило, что из штаба фельдмаршала Клюге поступило донесение: «16 июля 1941 года под Лиозно, юго-восточнее Витебска, немецкими солдатами моторизированного корпуса генерала Шмидта захвачен в плен сын Сталина – старший лейтенант Яков Джугашвили, командир артиллерийской батареи 7-го стрелкового корпуса генерала Виноградова».
В ночь на 17 июля гитлеровские войска вошли в Лиозно. За эту ночь городской поселок выгорел практически дотла. Оставались печные трубы, здание церкви, белорусской школы, райкома комсомола, райвоенкомата. Снаряды и огонь оставили в покое улицы Садовую, Колышанскую, 1-ю и 2-ю Слободские.
822 дня продолжалась оккупация немецко-фашистскими захватчиками городского поселка, 822 самых страшных дней и ночей в полутысячелетней истории Лиозно.
В центре городского поселка была построена виселица, к которой во время казни сгоняли население. Для устрашения тела казненных неделю не позволяли снимать с виселицы и хоронить.
Оккупанты сразу установили варварские порядки. Начала работать полицейская управа. Все мужское население Лиозно от 15 лет и старше было переписано полицаями.
На второй день оккупации все еврейские дома были помечены крестами. Территория передвижения для евреев была ограничена. Местному населению запрещалось укрывать евреев, за нарушение приказа – расстрел. Не оказывалось никакой медицинской помощи, больных сыпным тифом фашисты сразу расстреливали. С наступлением темноты был установлен комендантский час.
Начались грабежи и убийства мирных жителей.
Евреев обязали носить на левом рукаве повязку с шестиконечной звездой Давида, а на правом – желтый круг. Все, кто отказывался носить эти знаки, уничтожались. Каждый день мужчин евреев гоняли под охраной на тяжелейшие работы, им не платили, не кормили.
«У нас был очень хороший дом. Но пришли немцы, нас выгнали, в наш дом вселился начальник полиции, – вспоминает Яков Ефремович Пукшанский. – Всех нас гоняли на работы. К примеру, мой старший брат Борис чинил дорогу, посыпал ее песком. Мать и сестра убирали помещения управы. Отец занимался самыми разными работами. Меня отец брал с собой. Мы грузили скот, зерно для отправки в Германию. Дрова пилили, убирали снег. Видимо, отец боялся за меня, хотел, чтобы я все время был на виду.
Фашисты руководили нами через полицаев. Все это были местные жители, хорошо знакомые нам люди. Полицаи вели себя очень жестоко! Я помню, как-то раз мы грузили скот. Полицай как огреет отца плеткой по голове. Потом еще помню, был в гетто человек по имени Володя. Был он, как бы это получше выразиться, не совсем здоровый…
Он любил подвязывать галоши проволокой. Однажды у немцев вырезали километр провода. А уж если у них что-то пропадало, они тут же приходили за заложниками. Увидели они у Володи на ногах проволоку – и тут же выволокли и расстреляли».77
23 февраля 1942 года, в день Красной Армии, советские войска бомбили узловой железнодорожный пункт Лиозно. Фронт находился в десятке километров. В эти дни фашисты решили, что самая главная задача для них – не укреплять позиции на фронте, а расстрелять евреев в прифронтовой полосе.
«Евреев заперли в старом деревянном здании, в котором до войны шили обувь, – об этом мне рассказывала Нина Залмановна Агурок (Булкина). Она вместе с мамой ушла из Витебска в надежде спрятаться в Лиозно, но их поймали во время облавы. – В нетопленном доме взаперти находились десятки человек: в основном женщины, старики и дети. Неместным было еще тяжелее, чем лиозненским, которые хотя бы у своих знакомых могли попросить кусок хлеба или картошку, свеклу.
Мы с мамой убежали из этого дома в ночь перед расстрелом. Потом к нам присоединилась молодая девушка из Лиозно, ее звали Рива. Она тоже сумела уйти из Лиозно. До войны Рива работала парикмахером. Когда мы, пройдя через многие муки, вышли к своим, Рива ушла в действующую армию».
С Ольгой Лейбовной Гадаскиной я познакомился в Израиле. Узнав, что работаю над книгой о Лиозно, она позвонила и сказала, что хочет встретиться.
– О Холокосте много говорят, но конкретные люди мало кого интересуют. О них не вспоминают. Я хочу, чтобы хотя бы на страницах вашей книги остались дорогие мне имена, – Ольга Лейбовна стала рассказывать. – Я родилась в Москве в 1932 году. Дед и бабушка жили в Лиозно. Дед был кузнецом, бабушка домохозяйка. У них было шестеро детей. Они все переехали из Лиозно – кто в Москву, кто в другие города. Летом 1941 года родители отправили меня в Лиозно к дедушке и бабушкой на каникулы. Дедушкин дом стоял в низине на пересечении дорог Смоленск – Витебск, Орша – Колышки.
Началась война. Дедушка с бабушкой долго колебались, уходить из Лиозно или нет, как бросить нажитое добро, на кого оставить хозяйство, а когда решились, было поздно. Мы дошли до Ярцева, это в Смоленской области, а немцы уже были впереди, и нам пришлось вернуться.
Зима 1941–1942 года была очень холодной, а у меня не было зимних вещей. Бабушка сшила мне бурки.
В один из зимних дней к нам пришла еврейская женщина, бежавшая из Рудни с мальчиком. Попросила погреться и поесть. Много ходило людей из города в город, из деревни в деревню. Было много погорельцев. Дед и бабушка кому могли – помогали, хотя сами жили впроголодь. Они пускали в дом жить знакомых и соседей. У нас в каждой комнатке жило по две семьи. В зале: дед, бабушка и я, а также сапожник Берл Каган с женой и двумя детьми (приехали из Москвы и Витебска погостить и остались в Лиозно).
24 февраля рано утром пришел домой сапожник Берл Каган и сказал жене, что он ремонтировал у кого-то обувь и заработал горох. Он часто что-то зарабатывал: горох, картошку, свеклу.
А чуть позже прибежала одна из девочек, проживавших в нашем доме, и сказала, что идет облава на евреев. Все стали прятаться, Берл убежал из дома. Дед и бабушка решили не прятаться, они переоделись в чистое белье, понимая, что надо ждать самого худшего. Когда дед увидел, что к его дому идет полицай, он крикнул мне: «Лейф» («беги» – идиш), и я побежала в сторону Адаменок.
По дороге встречает меня полицай и спрашивает: «Куда идешь, жидовка?» Я отвечаю: «К бабушке». Он на меня наставил ружье: «Поворачивай обратно». Я повернула, но побежала в сторону к лесу. Навстречу немцы – меня не тронули. Они не понимали, кто еврей, а кто – нет. Я пришла в Адаменки и нашла там Берла Кагана. Он скрывался у женщины, которой ремонтировал обувь. В Адаменках не было немцев. Мы с Берлом спрятались в сарае в сено. Ночь просидели. Потом пошли по деревням. Берл заходил в дом и говорил: «Я сапожник, чиню обувь. Накормите нас». Нас кормили. Берл ушел в Колышки, а через два дня я пошла за ним следом. Сбилась с дороги. Меня подобрали, и я попала в партизанский отряд. Ни названия его, ни командира не знаю.
Наши войска стояли в Понизовье, это всего в нескольких километрах. Меня переправили туда. В Понизовье я встретила маминого двоюродного брата Бориса Должанского. Он служил в войсках НКВД. Он меня с НКВДшной машиной отправил в Москву. В Москву я попала 30 марта 1942 года».
После войны Ольга Лейбовна окончила экономический факультет торгового института, много лет отработала в московской торговле.
Чудом остался в живых и Яков Ефремович Пукшанский, ныне живущий в Санкт-Петербурге.
Он вспоминал, как 24 февраля 1942 года всех евреев сняли с работ и стали сгонять ко рву. Потом заставили раздеться. Подошла очередь их семье идти на край рва, возврата откуда уже не было. И тут Ефрем Пукшанский спас жизнь своего сына. Он как-то отвлек на себя внимание конвоиров, и крикнул все тоже спасительное слово: «Лейф» («беги» – идиш).
«Я побежал, скатился в ров и там лежал до наступления темноты. А темнеет в это время года рано. И вот так я остался жив. Всех остальных расстреляли: маму, папу, бабушку, сестру. Только старший брат Борис спасся. Он в тот момент находился за городом, на ремонте дорог. Его и еще его друга из Екатеринбурга Исаака Цеперсона, спас прораб. Он сказал им: «Бросайте лопаты и бегите». Они долго потом скитались.
Я совершенно не знал, что мне делать, куда идти. И вдруг вспомнил, что неподалеку живет подруга сестры – нееврейка. И прибежал к ней. Она приняла меня, накормила, приютила на ночь. Дольше оставаться было нельзя, соседи непременно бы донесли, что она прячет у себя еврея. В течение ночи я несколько раз менял место, прятался в погребе, в уборной. А на следующий день меня вывели из города и дали с собой еды.
Так я и блуждал несколько месяцев, с февраля по декабрь, искал партизан, но все никак не мог найти. В округе многие знали отца, мне давали хлеб, но оставить у себя никто не решался. Ноги у меня распухли, я уже почти не мог двигаться. И все-таки в декабре 1942 года мне удалось набрести на наших. Они на меня посмотрели и головой покачали: «Да уж, ты не вояка». И отправили с экспедицией через фронт. Со мной было 15 человек: женщины и дети, я был среди них единственный мужчина! Мы ехали на грузовиках, в кузовах. Холод был страшный, водители по пути заходили в дома, греться, и нам предлагали. Да только мы были так напуганы, так боялись – нас бросят! Поэтому предпочитали мерзнуть, в крайнем случае, ходили греться по очереди.
Эвакуировали в Чувашию. У нас был один документ на всех. В исполкоме быстро распределили: кого в колхоз, кого еще куда. Меня спрашивали: «Ты кто и откуда?» А я молчал. Хоть и был пацаном, но понимал: лучше не говорить, что я из гетто. Потом из НКВД пришел военный и определил меня… в детприемник детей «врагов народа». Потому что я с оккупированных территорий.
Там с нами плохо обращались. Мне твердили: «Все евреи – симулянты». И заставляли выгребать туалетные ямы. Наверное, я бы там пропал. Но оказалось, что там же, в эвакуации, находится моя двоюродная сестра из Ленинграда! Она как раз работала в комиссии и увидела по документам, что прибыл мальчик из нашей местности. Она тут же забрала меня из детдома, устроила в изолятор, вылечила. И я начал работать, сначала – пастухом. Потом – токарем на военном заводе.
Мне шел четырнадцатый год, но военный врач, определявший год рождения, дал мне на год больше».78
О семье Пукшанских я прочитал и в книге Эллы Гоз.
«...В то утро Борис Пукшанский вместе со своим другом Исааком Циперсоном работал на шоссейной дороге Витебск – Смоленск, где они в карьерах добывали песок. К ним подошел дорожный мастер-белорус Королев. «Сегодня евреев увозят на расстрел», – сказал он. Этот мужественный и благородный поступок мастера спас их. Ведь немцы были примерно в полукилометре, и ничего не мешало ему доложить, что у него работают евреи. Парни бросили работу и, двигаясь лесными тропами, миновали населенные пункты Понизовье и Демидов. Беглецам помогали партизаны. Под Колышками они встретили разведчиков-красноармейцев в белых маскировочных халатах на лыжах; и пошли за ними тоже на лыжах. Их союзником оказался лютый мороз, от которого немцы прятались по деревням...
Борис попал к партизанам. Он хотел мстить за гибель родных и настоял, чтобы его взяли добровольцем в армию, хотя ему было всего 17 лет. Он хорошо знал немецкий язык и был зачислен разведчиком, действовавшим во вражеских тылах совместно с партизанами. Вместе с товарищами по разведке он прошел с боями Белоруссию, Латвию, Литву, воевал в Восточной Пруссии, участвовал во взятии Тильзита и Кенигсберга и закончил войну в Германии. Был трижды ранен, награжден двумя орденами Отечественной войны 1-й степени, орденом Отечественной войны 2-й степени, двумя орденами Красной Звезды, медалью «За отвагу» и множеством других медалей, в том числе «За взятие Кенигсберга», «За победу над Германией».
В 1946 году его демобилизовали. Борис приехал в Ленинград, поступил в кораблестроительный институт, а после окончания его стал морским инженером и занимался проектированием, постройкой и испытанием подводных лодок разного назначения, в том числе атомных и ракетных. Он награжден орденами «Знак Почета» и «Дружба народов» и медалью «За трудовое отличие».
В Ленинграде он встретил своего младшего брата Якова, которого считал погибшим. Ведь когда Борис бежал с Исааком от немцев, Яков находился в Лиозненском гетто, и его должны были расстрелять. Якову было всего 12 лет. Но мальчику помогли выбраться из гетто и спрятали у русской женщины Зины Поповой, а потом он ушел к партизанам. Партизаны помогли ему переправиться в тыл.
...Война унесла жизни многих родственников Бориса: около 30 человек погибли в гетто, кто-то погиб в боях, некоторые вернулись с войны инвалидами.
По-другому сложилась судьба Исаака Циперсона.
Его дом находился на Колышанской улице, переименованной в Комсомольскую, метрах в ста от Вокзальной улицы, где был дом моего деда. Отец Исаака был извозчиком, мать растила детей. Исаак родился 10 февраля 1921 года, окончил семь классов еврейской школы, потом учился в белорусской, а затем – в русской школе. К моменту начала войны он был комсомольцем, занимался спортом: был и боксером, и лыжником, и велосипедистом. Война застала его во время велосипедного пробега.
Мать и отца Исаака расстреляли в Адаменском рву. Сестре удалось на ходу выскочить из грузовика, но полицейский поймал ее, вывернул руку и застрелил.
После побега вместе с Борисом Пукшанским Исаак с невероятными трудностями добрался до своих родственников в Свердловске. Но его, похожего на скелет, без документов, арестовала армейская контрразведка: было подозрительно, что он, еврей, спасся и не служит в армии. После проверки его отпустили, и он устроился слесарем на завод. Но на него написали донос в НКВД, что он, якобы, плохо высказывается о Красной Армии, говорит, что солдаты отступают беспорядочно, что они плохо вооружены.
И его опять арестовали, предъявив обвинение по 58-й статье за антисоветскую пропаганду. На допросы его вызывали ночью, держали у стенки стоя, а спать не давали, мучили бессонницей, брали измором, угрожали пистолетом, требуя признания. Следователь говорил ему: «Все равно подпишешь протокол, у нас все подписывают». Но Исаак признаний не делал и отказывался подписывать обвинительное заключение. Его сажали в камеру к уголовникам, которые его избивали до потери сознания, а затем, чтобы он очнулся, обливали холодной водой; то помещали в камеру смертников, где его искусали крысы. В итоге его приговорили к восьми годам лишения свободы за антисоветскую пропаганду.
Исаак попал в тайгу на лесоповал, заболел туберкулезом, по настоянию начальника медсанчасти его определили в похоронную команду. В тайге ежедневно умирало 20-30 человек. Но все-таки здесь была возможность сохранить свою жизнь.
Два брата Исаака были военнослужащими. Старший брат служил во фронтовой контрразведке. Когда Исаака арестовали, начальник вызвал его и потребовал отказаться от брата – «врага народа». И под угрозой ареста брат отказался от него. Перед смертью, через много лет после окончания войны, он повинился в этом перед Исааком.
Второй брат окончил физико-математический факультет Московского педагогического института. В 1939 году он был взят в армию, на фронте получил тяжелое ранение в челюсть, с которым попал в госпиталь. КГБ уже следил за ним и перехватывал письма Исаака к нему. Брат пролежал в госпитале всего 10 дней. Дальнейшая судьба его неизвестна. Исаак предполагает, что этот брат не отказался от него и был за это расстрелян.
Исаака освободили в 1944 году.
23 февраля 1967 года Свердловским облсудом полностью реабилитирован. Справка КГБ: «По архивным материалам УКГБ РСФСР по Свердловской области, Циперсон Исаак Залманович, 1921 г. р., уроженец гор. Лиозно Витебской области, находился на оккупированной немцами территории с 17 июля 1941 по 24 февраля 1942 года, бежал на территорию, занятую советскими войсками. Его отец, мать, сестра и другие близкие родственники расстреляны немцами за национальную принадлежность к евреям. В 1943 году органами НКВД Циперсон И.3. был репрессирован к 8 годам ИТЛ за проведение «антисоветской агитации».
О реабилитации он узнал только в 1992 году. В течение 50 лет считался врагом народа, и поэтому его никуда не брали на работу».79
Бургомистром Лиозно оккупанты назначили местного немца Лямпрехта, человека не вредного, который старался по возможности помогать местным жителям, в том числе и евреям, предупреждая их об очередной облаве. Он шел на это, хотя сам подвергался большой опасности. Когда фашисты отступали из Лиозно, они предложили Лямпрехту уходить вместе с ними, чтобы он не попал в руки Красной Армии, но бургомистр остался. После ухода немцев Лямпрехта и его жену расстреляли местные полицаи, которые ненавидели его, но при оккупационной власти не говорили об этом открыто.
Среди лиозненских полицаев было немало кровавых личностей. Чего стоил один Турков, который бравировал своими убийствами. Он говорил: «Не могу спокойно есть, если не убью жида».
Самыми кровавыми днями оккупации в городском поселке стали дни массового расстрела евреев Лиозно, Колышек и окрестных деревень в феврале и марте 1942 года. Местом массового расстрела стал Адаменский ров на окраине городского поселка.
24 февраля колонну евреев, в которой было большинство женщин, детей и стариков, жандармы и полицаи повели от тюрьмы гестапо по улице Октябрьской до улицы Садовой и затем повернули к Адаменскому рву. По свидетельству местных жителей, в этой колонне было свыше 600 человек.
Палачи приказали евреям раздеться. Одежду бросали в общую кучу. Стоял неимоверный плач, крики детей. Толпу голых и беззащитных людей стали выстраивать в шеренги. Затем по очереди подводили к краю оврага и стреляли из пулеметов. Детей вырывали из материнских рук и живыми бросали в месиво людских тел. Больше двух часов продолжалась казнь. Вечером палачи ушли и на больших повозках увезли одежду убитых. Через день ее продавали в Лиозно. Много желающих купить эту одежду не было, но все же кое-что продалось. Деньги были сданы в комендатуру. Торговля шла за марки и советские рубли.
Были люди, которые упали в ров живыми. Ночью выползла из расстрельного рва девушка Соня – сестра Раисы Владимировны Беловой, библиотекаря райкома партии. Раису спрятали школьные друзья, а потом устроили работать на биржу уборщицей. Никто не выдал ее немцам.
17 марта 1942 года на этом же месте были расстреляны евреи местечка Колышки.
...Весной 1942 года, чудом избежав расстрела, унесшего жизни почти всех его родных и знакомых, Борис Черняков перешел линию фронта. Военные привезли его в недавно освобожденный от немцев город Калинин, определили в детский приемник, оттуда направили в ремесленное училище. Шел Борису четырнадцатый год. Пережитое мучило, бередило память. Так, скорее всего, и пришло к Борису решение написать о случившемся любимому поэту – Самуилу Маршаку. Тот ничего не ответил Чернякову, но письмо, очевидно, передал Илье Эренбургу или Василию Гроссману – так оно и попало на страницы «Черной книги».
Сам текст письма и сегодня, спустя почти семьдесят лет, невозможно спокойно читать.
«Я родился в 1928 году в местечке Лиозно Витебской области и до войны жил там у дедушки и бабушки.
Немцы пришли к нам 16 июля 1941 года. В первый же день они забрали у нас все. Дом сгорел.
Первое объявление, которое я прочел, было о том, что евреи под угрозой смерти должны носить на левой руке повязку с шестиконечной звездой. Для жилья нам была отведена одна улица, где в тридцати-сорока домиках помещалось шестьсот человек.
Осенью 1941 года на эту улицу пришел немец, молодой, в очках, с изображением черепа на рукаве и в петлицах. После долгих поисков он забрал шесть стариков. Среди них был резник Симон, один из самых уважаемых евреев в местечке, два инвалида и душевнобольной Велвеле. Их заперли в сарай, а вечером вывели к реке и заставили на четвереньках ползать в ледяной воде. Их пытали три дня, на четвертый расстреляли.
Около станции Крынки партизаны пустили под откос немецкий эшелон с боеприпасами. Немцы повесили шесть человек из жителей станции и уже повешенных стали расстреливать разрывными пулями. Никогда не забуду, как немецкий офицер взобрался на виселицу, чтобы сфотографировать одного из убитых непременно в профиль. Я видел двух беременных женщин со вспоротыми животами. Рядом лежали трупы малюток. Я видел трупы двадцати пяти евреев из местечка Бабиновичи, которых немцы разбросали на пути от Бабиновичей до Лиозно. Видел грузовик с белорусами, которых везли на расстрел. Я очень много видел для своих пятнадцати лет.
Зимой в любое время дня и ночи в дома гетто врывались полицейские. Они выбивали стекла, избивали евреев палками и плетьми, выгоняли их на мороз.
В одном из домов, где была раньше сапожная мастерская, не осталось ни одного стекла, ни одной двери, и в этом доме при сорокаградусном морозе жило сорок человек. Покрытые вшами, они спали на гнилой червивой соломе.
Началась эпидемия тифа. Ежедневно умирало несколько человек, а на их место тотчас пригоняли новые еврейские семьи из Витебска, Минска, Бобруйска и Орши.
24 февраля 1942 года с двух часов дня немцы и полицейские начали на машинах свозить евреев в одно место. Меня не было дома. Когда я вернулся, всех моих родных уже посадили в машину. Русские товарищи спрятали меня в уборной и заколотили дверь снаружи. Часа через два, когда полицейские перестали рыскать, я вылез из своего убежища. Я видел, как расстреливали евреев, как многие сошли с ума. Мои бабушка и дедушка перед смертью поцеловались. Они были дружные старики и не изменили своей дружбе и любви даже в последние минуты жизни.
После этого я долго лежал в снегу без памяти. У меня нет сил описать, что со мной было. Я даже плакать не мог. Когда стемнело, я пошел к одной знакомой русской Федосии Семеновне Дехтеревой, но я понимал, что долго оставаться у нее не могу. Поэтому я ушел из Лиозно и перешел линию фронта.
У меня сейчас никого нет. Но я живу в Советском Союзе, и этим все сказано.
К печати письмо пятнадцатилетнего Бориса Чернякова подготовил писатель Всеволод Иванов».80
Судьба разбросала переживших войну жителей Лиозно по всему миру. С Борисом Черняковым Дина Каган встретилась в Израиле. Вот при каких обстоятельствах это произошло.
«Мы учились в одной школе (Борис на класс старше), а встретились только здесь в Израиле в 1993 г., благодаря передаче журналиста, писателя Шуламит Шалит, – рассказала Дина Каган. – При первом же телефонном разговоре Борис узнал мой голос – помнил, как я читала со сцены стихи Льва Квитко… А при встрече оказалось, что на фотографии отличников начальных классов, снятой для статьи в районной газете о нашей школе, мы с Борисом стоим рядом. Так как у меня было два экземпляра этого снимка, заказанного мамой, – один я с удовольствием отдала Боре».
Война огненным смерчем пронеслась по нашей земле, и не было семьи, которая бы не пострадала в эти годы. Уроженец Лиозно солдат Киселев потерял всю свою большую семью.
«Перед войной я и жена работали. Детей было шестеро, пять девочек и мальчик. Держали корову, двух поросят, у нас было несколько ульев с пчелами, огород. Во время войны я потерял связь с семьей. Долгожданная весточка от жены пришла во время битвы на Курской дуге, летом 1943 года. Соседи ее из города Саракташа под Оренбургом сообщили о том, что моя Фаина Моисеевна заболела и состояние ее здоровья ухудшается. Через две недели пришло новое письмо, где сообщалось – она умерла.
После войны я узнал, что Фаня с детьми и моей 75-летней мамой сумели остаться в живых в Лиозно и попали в партизанский отряд. Потом направились к линии фронта, чтобы перейти ее. Они даже дошли до передовых позиций. Жена пошла искать хлеб в соседнюю деревню, а когда вернулась, детей больше не увидела… Это стало причиной ее болезни, от которой Фаня умерла, не дождавшись конца войны. Пережитое стало трагедией всей моей жизни».81
В архивах Института памяти жертв Катастрофы и Героизма «Яд-Вашем» в Иерусалиме среди документов я увидел список евреев Лиозно, расстрелянных фашистами в 1942 году.
«Шагал Давид Зислевич, 1886 года рождения, еврей, парикмахер, парикмахерская, расстрелян…»
Ведь это же сын дяди Зуси, двоюродный брат Марка Шагала, унаследовавший от отца и специальность, и место работы.
В этом же скорбном списке дети Давида, племянники Марка Захаровича:
Ольга, 1921 г. р., учащаяся.
Шифра, 1926 г. р., учащаяся.
Хаим, 1929 г. р., учащийся.
Жена Давида – Шагал Соня Абрамовна – 1892 г. р., домохозяйка.
Однофамильцы, а возможно, и родственники художника…
...Шагал Абрашка Борухович, 1892 г. р., сторож, расстрелян.
Шагал Сара Моськовна, 1897 г. р., домохозяйка, расстреляна.
Шагал Еська Абрашкович, 1925 г. р., учащийся, расстрелян.
Шагал Беля Абрашковна, учащаяся, расстреляна.
Шагал Абрам, 1887 г. р., зав.магазином, расстрелян.
Шагал Сара, 1902 г. р., домохозяйка, расстреляна.
Шагал Хана Абрамовна, 1921 г. р., учащаяся, расстреляна.
Шагал Роза Абрамовна, 1924 г. р., учащаяся, расстреляна.
Шагал Мендель Абрамович, 1926 г. р., учащийся, расстрелян.
Шагал Соня Абрамовна, 1929 г. р., учащаяся, расстреляна.
Шагал Иосиф Абрамович, 1931 г. р., учащийся, расстрелян.
Шагал Резл Абрамовна, 1935 г. р., учащаяся, расстреляна…
Страшный перечень расстрелянных лиозненских евреев занимает девять страниц мелкого убористого почерка. Думаю, здесь фамилии далеко не всех жертв геноцида, а только тех, кого смогли вспомнить в освобожденном Лиозно уцелевшие соседи, отвечая на вопросы следователей Чрезвычайной комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков над советскими гражданами и военнопленными в Лиозненском районе, а также фамилии, которые были внесены в сохранившиеся довоенные документы.82
Помните, на картине «Парикмахерская. Дядя Зусман» на стене висит объявление «Абонементы платят вперед». Даже в самом страшном сне художник не мог себе представить, что история поименно расшифрует эту безымянную надпись…
Левины и Школьники, Брумины и Хигеры, Просмушкины и Шайкевичи, Розины и Певзнеры – дети, старики, женщины. В этом черном списке те, кого стриг дядя Зуся и его сын Давид, и те, чьих волос еще не успели коснуться его старые ножницы.
Зимой 1942 года в лиозненские овраги убитыми падали не только родственники художника, не только люди, близкие ему, падали персонажи его работ. Как будто пытались расстрелять культуру, прошлое и будущее.
Когда работал над книгой, неожиданно мне позвонили из американского города Бостон – Яков, Зоя, Соня и Борис Хавкины.
– В Лиозненском гетто погибли наши родственники. Опубликуйте их имена и фамилии. Должна же остаться память об этих людях там, где они жили.
– В Адаменках стоит памятник, – ответил я.
– Мы знаем, бывали в Лиозно. Спасибо районным властям, что присматривают за памятником. Но он безымянный. На нем нет таблички с фамилиями. И в Книге памяти нет фамилий наших родственников.
Я попросил продиктовать мне фамилии людей, погибших в Лиозненском гетто.
– Хавкина Зельда, Хавкин Иерухим-Бер (ее муж), Сара с двумя детьми (ее дочь и внуки).
Этих фамилий не было и в списке, который я смотрел в «Яд-Вашеме».
По сведениям, дошедшим до родственников, Хавкина Иерухима-Бера привязали к дереву и били, пока он не умер. Детей живьем закопали во рву…
Нет двух одинаковых судеб. Когда говорят о людях, статистические данные, безусловно, отражающие происходящие события, становятся всего лишь цифрами. Восьми жителям Лиозненского района было присвоено почетное звание «Праведник Народов Мира». По количеству людей, отмеченных этой наградой, Лиозненщина – одна из первых в Беларуси. Праведники были награждены медалью, в их честь в Иерусалиме, в Институте катастрофы и героизма «Яд-Вашем», посажены хлебные деревья. Это звание присуждают людям, которые, рискуя собственной жизнью, а зачастую подвергая риску и свою семью, бескорыстно спасали в годы войны евреев.
Отметить, уважить следует каждого из Праведников. Они достойны того, чтобы их знали и ценили. Долгие годы они не рассказывали о своем благороднейшем поступке. И не только потому, что по природе своей скромные люди. Государство не осуждало, но и не поощряло подобные поступки. В годы войны этим людям нередко приходилось прятать евреев и от чужих, и от «своих» – соседей и даже родственников. А после войны в присутствии этих «своих» лучше было не вспоминать о спасении евреев. И только с начала 90-х годов слова Праведник Народов Мира в Беларуси на государственном уровне стали звучать гордо.
На Лиозненщине почетным званием Праведник Народов Мира отмечены Дехтерева Феодосия, спасшая Бориса Чернякова; Виноградова Юлиана и ее дочь Савельева Ираида, спасшие Полину Смородину; Зубова Феодосия и ее дочь Королева Софья, Королева Прасковья, спасшие Пескину Веру и ее сына Владимира; Муравьева Людмила и ее мать Ксения, которые спасли Злотникову Мину и ее дочь Ройтштейн Марию.
Но далеко не все спасавшие евреев отмечены наградами. Мне рассказывали о семьях Менжинских и Стариковичей, которые после расстрела двое суток прятали у себя чудом выживших четырех еврейских девочек, а потом помогли им спастись.
Я записывал интервью с Праведницей Народов Мира Софьей Лаврентьевной Королевой. Вместе с учителями истории из Германии мы поехали в Лиозно. Немцы хотели встретиться с людьми, пережившими войну, задать интересующие их вопросы. Когда я сказал о Праведнице Народов Мира, оказалось, что вопросов к ней будет больше, чем к другим собеседникам. Учителя из Германии хотели не только услышать рассказ о спасении евреев, но и получить ответы на вопросы: «Почему они спасали? Зачем рисковали жизнью?»
Наша встреча состоялась на лужайке рядом с памятниками. С одной стороны – обелиск солдатам Советской Армии, погибшим при освобождении Лиозно, с другой – евреям Лиозно и Колышек, расстрелянным здесь.
Софья Лаврентьевна рассказывала немцам свою биографию.
«Родилась в деревне Низы Лиозненского района в 1925 году. Родители работали в колхозе. Когда началась война отец – Лаврентий Владимирович Зубов – ушел на фронт, оставив жену с тремя дочерьми. Софья была старшей, маленькой Дине исполнилось всего три года».
«Вы были знакомы с этой еврейской семьей до войны?» – спрашивали немцы.
«Мы не знали их, – отвечала Софья Лаврентьевна. – Познакомились в 1942 году. В эти дни стояли сильные морозы. Я была у подруг, вернулась домой поздно. Смотрю, около печки спит женщина с ребенком. Спросила у мамы: «Кто это?» Она рассказала, что фашисты расстреливали евреев. Загнали в сарай на ночь перед казнью. Утром вывели во двор. Эта женщина внешне мало похожа на еврейку, и полицай, приняв ее за случайную прохожую, сказал: «Что ты здесь стоишь? Уходи, сейчас их будут расстреливать».
Вихнина с сыном, чудом вырвавшись из толпы обреченных, шла, куда глаза глядят, через лес, через поле, пока не вышла к железной дороге. От нервного потрясения не могла ни плакать, ни кричать. Ее увидел стрелочник. (Софья Лаврентьевна во время нашей встречи назвала его фамилию – Гнедков.) Он спросил у женщины: «Куда идешь с ребенком? Скоро стемнеет, на улице мороз». И Вера все рассказала первому встречному человеку. На ее счастье, ей встретился хороший человек. Гнедков привел их в деревню Низы и, увидев Феодосию Константиновну Зубкову – маму Софьи Королевой, сказал: «Феня, забери женщину и спрячь ее».
Феодосия Константиновна только несколько минут раздумывала, а потом привела беглецов в свой дом. Задуматься женщине было о чем, и она много ночей не могла уснуть, понимая, что рискует не только своей жизнью, но и жизнью мамы, которая жила с ними, и будущим дочерей: Софии, Нины и Дины. Много раз ее одолевал страх, и она склонялась к мысли, что надо выпроводить Веру с сыном. Но утром, глядя на молодую женщину и ее беззащитного сына, у Феодосии Константиновны язык не поворачивался сказать им это.
…Немецкие учителя спрашивали Софью Королеву: «Почему железнодорожник обратился к Вашей маме? Как она согласилась? Может ли мать рисковать своими детьми ради спасения чужих людей?»
Ответ Софьи Лаврентьевны состоял всего из нескольких слов: «Так они же люди…»
Переводчица ждала продолжения монолога, а потом сказала Королевой: «Я не смогу им передать Вашу интонацию, боюсь, что они поймут». Немцы отлично все поняли, они смотрели на Софью Лаврентьевну, как на святую.
На Бабиновичской улице и сейчас стоят два дома, которые построили в годы войны. Для фундаментов брали надгробные памятники – мацейвы с еврейского кладбища. Дома поставили люди, которые прислуживали немцам. После войны в одном из этих домов был радиоузел. А потом поселилась случайная семья, которая не знала и не ведала историю дома. Но у хозяина дома парализовало ноги. Может, случайное совпадение, а может, виной тому грех, который сотворил человек, служивший оккупантам, построивший дом из могильных памятников. И за этот грех он должен был отвечать сам: и перед людьми, и перед Богом.
…Советская Армия освободила Лиозно 8 октября 1943 года силами войск Калининского фронта в ходе наступления на Витебском направлении. Жестокие бои проходили на территории городского поселка. Лиозно бомбили и обстреливали наступающие советские войска, немцы цеплялись за берег речушки, за опушку леса, оказывая отчаянное сопротивление.
Только через девять месяцев весь район был полностью освобожден от оккупантов.
На куполе разрушенной церкви 8 октября 1943 года лейтенант комендантского взвода Кирилл Каныгаков водрузил Красное победное знамя. Во взятии Лиозно участвовали 28-я гвардейская танковая бригада и 158-я стрелковая дивизия. За эту операцию в условиях немыслимой осенней распутицы, проведенную совместно с белорусскими партизанами и положившую начало освобождению Белоруссии, приказом Главнокомандующего Сталина этим и другим воинским подразделениям было присвоено наименование Лиозненских.
На территории района погибло более 27 тысяч воинов-освободителей. За подвиги, проявленные при освобождении Лиозно, шестнадцать солдат и офицеров, шесть из них посмертно, получили звание Героя Советского Союза.
Много горя принесли фашисты населению Лиозненского района. За время оккупации погиб каждый третий его житель, сотни людей были угнаны на рабский труд в Германию. На территории района было уничтожено 196 деревень, сожжено около пяти тысяч домов.
Девяносто процентов зданий в Лиозно за годы войны было уничтожено, то есть оставалось название городского поселка, а его самого не было. Местом жительства стали землянки, и в них приходилось тесниться, чтобы всем хватило места.

 

Новая жизнь старого местечка


Надо было отстраивать новую жизнь, поднимать из руин дома, растить детей. Стали возвращаться из армии демобилизованные солдаты, принялись за мирный труд сражавшиеся с врагом партизаны, возвращались из эвакуации семьи, пережившие войну вдали от родных мест.
В 1946 году в Лиозно приехала семья Менделя Вульфовича Азаркевича. Поселились у Рогацкиных, которые вернулись в Лиозно на два года раньше, почти сразу после освобождения городского поселка. Менделя Азаркевича послали на работу в Лиозно восстанавливать льнозавод. Он был специалистом этого дела. До войны построил льнозаводы в Шумилино и других местах Витебской области. С 1938 года был председателем Союза лёнщиков Витебской области. С началом войны ушел добровольцем на фронт.
Когда льнозавод в Лиозно был отстроен, Азаркевич стал его директором. Его сыну Владимиру было в то время 14 лет.
Я встретился с Владимиром Азаркевичем в конце 90-х годов, и он рассказал о первых послевоенных годах.
– Когда мы приехали в Лиозно, здесь было всего две улицы: Добромыслинская (теперь Гагарина) и Колхозная. Центральной улицы не было – сплошные руины. Войну пережило старое здание вокзала. Церковь, изрядно побитая снарядами, все же выстояла в войну, ее взорвали в 1962 году. Сохранилась русская школа, размещавшаяся в трех деревянных зданиях, белорусская школа, находившаяся в бараке, еще десятка два-три домов осталось. Лиозно просвечивалось насквозь. Когда со школы шел домой, видел весь городок.
Владимир Азаркевич окончил школу, работал, учился дальше и со временем заменил отца на должности директора Лиозненского льнозавода.
После войны родственники, дети погибших в Лиозно евреев приезжали на родину. Городской поселок, который они запомнили довоенным – красивым, уютным, веселым, лежал в развалинах. Стонала сама израненная земля. И казалось, нужны будут десятилетия, чтобы ей возродиться.
Лея Апарцева вспоминает:
«В 1947-м моя мама съездила в Лиозно поклониться праху убитых. Но, подойдя к оврагу, она шарахнулась в сторону, увидев белые человеческие кости. Они были разбросаны по всему оврагу. В ужасе мама бросилась искать людей. Пройдя много километров пешком, она собрала десять человек – евреев из Рудни и Колышек.
Были сшиты белые мешки. Кости аккуратно сложили и захоронили тут же. Была прочитана молитва. В горе, отчаянии и грусти все разошлись. По приезде домой в Ленинград мама долго болела.
Мне удалось побывать в Лиозно в 1963 году. Мы, то есть я, сестра, муж, муж сестры, ехали по пустынной дороге от станции по бывшей улице Вокзальной и Почтовой. На бывшей площади, где располагались магазины, устраивались ярмарки, стояли серые руины бывшей православной церкви, а дальше – опять пустота. Но, проехав немного подальше, мы увидели два каменных одноэтажных дома. Один из них был построен на месте нашего довоенного. Мы узнали это место по мостику и шестиствольному тополю, который рос на нашем дворе. Тополь стоял невредим, будто поджидая нас, – живой свидетель ужасов. Полноводной речки Мошна не было – меж крутых берегов по самому дну протекал ручей.
На месте дома Шагала стоял другой каменный дом, в котором находился небольшой магазин. Накрапывал дождь. Мы устремились в магазин укрыться от дождя. У прилавка стоял мужчина небольшого роста деревенского вида. Он молча и внимательно разглядывал полупустые полки. Мы обратились к нему:
– Простите, пожалуйста, – сказала сестра. – Вы не знаете, живет ли кто-нибудь неподалеку из бывших жителей?
– Нет, никого не осталось. Евреев всех убили – от мала до велика. А кому удалось эвакуироваться – их было очень мало – они уже больше сюда не вернулись.
Вышли из магазина. Дождь, низкие тучи, тьма вокруг. Мы устремились к машине. Промокшие и опечаленные, долго молчали...»
…Городской поселок строился, может быть, не так масштабно, как другие районные центры области, но возводились новые дома, строились предприятия, прокладывались коммуникации. Это был населенный пункт с тем же названием, что и до войны, но с другим характером, как бы сказали сегодня – с другой аурой.
Это касалось самых разных сторон жизни: культуры, отношения к религии, воспитания, отношения к собственности – своей и чужой, семейного уклада, отдыха людей. Лиозно сформировался как многонациональное местечко, а затем городской поселок, в котором по-соседски жили белорусы, евреи, русские, латыши, поляки, представители других народов. За последнее столетие, которое, хотя бы по рассказам старожилов все же на памяти у людей, никто не припомнит в Лиозно конфликтов на национальной почве. Бывало, ссорились соседи, дрались мальчишки, иногда говорили друг другу обидные слова, это было и будет в любом городе или поселке, но никогда не перерастало в противостояние наций. Люди ходили в гости друг к другу, перенимали лучшее, что видели у своих соседей.
После войны Лиозно уже не был многонациональным городским поселком.
По переписи 1970 года, в Лиозно проживало 33 еврея, по переписи 1989 года всего 10.
В 2010 году в Лиозно проживает всего несколько евреев. Один из них – участник Великой Отечественной войны Кацнельсон Михаил Яковлевич. Ему уже 88 лет. Вообще-то его паспортное имя Фися Янкелевич, но сегодня уже никто не называет так, как когда-то в детстве. Он родился в деревне Слободка Кировского района Могилевской области. Но в Лиозно живет почти 50 лет, и за эти годы городской поселок стал ему родным. Кацнельсон работал в районной прокуратуре следователем, юрисконсультом в управлении сельского хозяйства. Знал в районе практически всех, бывал в каждой деревне. Михаил Яковлевич давно на пенсии, и сейчас на первый план в его жизни вышло давнее увлечение – он пишет стихи, юморески, маленькие пьесы.
– За эти годы Лиозно очень сильно изменилось, – рассказывал мне Михаил Яковлевич. – Построено много новых административных зданий, жилых домов. Конечно, городской поселок похорошел. Летом кругом зелень, цветы. Вот только жалко: от старого местечка ничего не осталось, хотя бы какие-то архитектурные памятники, чтобы дети, внуки видели.
У Кацнельсона двое сыновей, один живет в Новополоцке, другой Марат – в Лиозно, работает на сельскохозяйственном предприятии «Адаменки». Внучки и правнучки живут в Беларуси и в Израиле.
В 1964 году у Адаменского рва установили памятник евреям Лиозно и Колышек, погибшим в годы Холокоста. Правда, на табличке, укрепленной на памятнике, слово «еврей» не значится. Написано – «жителям». Что ж, евреи действительно были жителями этих населенных пунктов, но расстреляли их только за национальную принадлежность.
Памятник был установлен на государственные деньги, рядом находится еще один – воинам Советской Армии, погибшим при освобождении Лиозно. Получился Мемориал, посвященный Великой Отечественной войне.
На открытие памятника погибшим евреям в Лиозно приезжали довоенные жители, родственники погибших. Они навещали памятник и потом, но с каждым годом приезжало все меньше людей. За памятником присматривают школьники, вокруг благоустроена территория, ко Дню Победы лиозненцы приходят сюда с венками, букетами цветов.
Еще одним архитектурным «мостиком», связывающим прошлое и настоящее городского поселка, стала Мемориальная доска, установленная на Доме культуры. На ней написано на белорусском языке: «На гэтым месцы знаходзiлася сядзiба сям’i, з якой паходзiў мастак Марк Шагал. 1887–1985». (На этом месте находилась усадьба семьи, из которой происходил художник Марк Шагал. 1887–1985». Мемориальная доска была открыта в 2003 году. Слово «усадьба» звучит слишком «богато» для семьи Шагалов. Дом его родителей находился как раз за нынешним культурным центром – там, где из красного кирпича сложено массивное сооружение водозабора.
К этому месту я пришел с Геннадием Цыганковым. Он работник Дома культуры, занимается самодеятельными театральными коллективами. Когда открывали Мемориальную доску, Геннадий подготовил театрализованное представление, и спустя десятилетия на лиозненскую землю снова ступил Марк Шагал. Правда, это был персонаж театрализованного действия.
Сына Геннадия, ему двенадцать лет, зовут Марк. Имя сегодня редкое. Я спросил, почему родители так назвали своего сына.
– В имени заложено что-то хорошее, – ответил Геннадий, – хотя я знаю, что Марк – это не настоящее имя художника Шагала.
Геннадий сказал мне, что в Лиозно четверо мальчиков названы довольно редким сегодня именем – Марк.
Сегодня в Лиозно живет 6600 человек. Небольшой городок. Здесь нет архитектурных шедевров и не осталось памятников старины, его не назовешь ни индустриальным, ни деловым центром. Но я всегда с удовольствием приезжаю сюда.
Наверное, когда знаешь историю городка, особенно такого, как Лиозно, здесь и гуляется, и дышится по-другому.
…Нет больше старого местечка, но оно по-прежнему живет на картинах великого земляка – Марка Шагала. Смеется и плачет, играет свадьбы и хоронит стариков, по небу летают евреи, а часы отсчитывают вечное время.

 

Примечания


1. Кандель Феликс. «Очерки времен и событий. Из истории российских евреев», Ассоциация «Тарбут», Иерусалим, 1988.
2. Еврейская энциклопедия, т. 10, СПб, репр. изд., «Терра», Москва, 1991 г., стр. 315.
3. Иллуй – молодой человек, обладающий потрясающими способностями к изучению Торы.
4. Гемара – (арамейское, буквально «завершение», «изучение», «воспринятое от учителя»), свод дискуссий и анализов текста Мишны – первого письменного текста, содержащего в себе религиозные предписания ортодоксального иудаизма, включающий их постановления и уточнения Закона. В обиходе термином Гемара часто обозначают Талмуд в целом, а также каждый из составляющих его трактатов в отдельности.
5. Черняков Борис «С ней и о ней», «Мишпоха», 1997 г., № 3, стр. 25.
6. Там же
7. Шулхан Арух – (иврит, буквально «накрытый стол») – кодекс практических положений Устного Закона или Устной Торы, которая служит неотъемлемым дополнением к главному священному тексту иудаизма – собственно Торе.
8. Тана – мудрец эпохи Мишны. Здесь в переносном смысле, чтобы подчеркнуть необычайные способности юноши.
9. Еврейская энциклопедия, т. 16. СПб, репр. изд., «Терра», Москва, 1991 г., стр. 56.
10. Цадик – (иврит – «праведник») – духовный лидер хасидов.
11. Гессен Ю. «К истории религиозной борьбы среди русских евреев в конце XVIII и в начале XIX в. (по архивным данным)» //Книжки Восхода. 1902 г. февраль, стр. 76–77.
12. НИАБ, ф. 1731, д. 36, л. 615.
13. Державин Г., ПСС, т. VI, стр. 715–717.
14. «Живописная Россия», т. 3, репр. изд., 1882 г., Минск, «Беларуская энцыклапедыя», 1993 г., стр. 17
15. Кандель Феликс. «Очерки времен и событий», часть вторая. Ассоциация «Тарбут», Иерусалим, 1990 г., стр. 24.
16. Эйдельман Михаил. «Старик Державин нас заметил…» Газета «АМИ. Народ мой», № 14 (235), 31 июля 2000 г.
17. http//voina 1812.narod.ru/prl.html
18. Гинзбург С. «Отечественная война 1812 г. и русские евреи», СПб, 1912 г., стр. 121.
19. Могилевский Мендель. «Кантонисты» (Воспоминания моего деда), газета «Берега», № 4 (45), апрель, 2003 г.
20. Бет-Мидраш (иврит – «дом учения») – место изучения Торы, Танаха, а также Мишны, Талмуда и постталмудической раввинистической литературы, но не тождественное хедеру и иешиве. Иногда употребляется и в значении «молельный дом», но не тождествен синагоге.
21. Талмуд (иврит – «учение, учеба») – свод правовых и религиозно-этических положений иудаизма.
22. Семенов-Тяньшанский П.П. «Полное географическое описание нашего отечества», 1905 г., СПб, стр. 507.
23. Семенов-Тяньшанский П.П. «Для русских людей», СПб, 1905 г.
24. Записано со слов Сахарова И.А., хранится в Лиозненской районной библиотеке.
25. Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. Кн. II. Могилев, 1884 г.
26. Из воспоминаний старожила Лиозно М. Новикова. Хранятся в Лиозненской районной библиотеке.
27. Шойхет у-бодек – резник, совершающий убой скота и птицы и обработку мяса согласно законам кашрута, Шойхет, и в тоже время контролирующий этот процесс – Бодек.
28. Исраэль Баал-Шем-Тов – основоположник и вдохновитель хасидизма.
29. Сойфер – переписчик святых текстов
30. Смиха – удостоверение раввина.
31. Журнал «Мишпоха», № 3, 1997 г., А. Шульман «От прадеда до правнука», стр. 86.
32. Тихомирова Н. «Адреса Марка Шагала». Газета «Сцяг перамогi», № 24 (9004), 27 сакавiка, 2001 г.
33. Публикуется по статье «Новые документы к биографии и родословной Марка Шагала». Владимир Денисов. «Бюллетень Музея Марка Шагала», №1 (17) 2002 г., стр. 19–20.
34. Шагал Марк. «Моя жизнь», СПб, «Азбука», 2003 г.
35. Там же
36. Там же
37. Эфрос А., Тугендхольд Я. «Искусство Марка Шагала», Москва, «Геликон», 1918 г.
38. Шагал Марк. «Моя жизнь», СПб, «Азбука», 2003 г.
39. Там же
40. Там же
41. Там же
42. Там же
43. Там же
44. Там же
45. Там же
46. Там же
47. Там же
48. Там же
49. Тихомирова Н. «Адреса Марка Шагала». Газета «Сцяг перамогi», № 24 (9004), 27 сакавiка, 2001 г.
50. «Памятная книжка Могилевской губернии на 1903 год», Могилев, 1903 г., стр. 314, 324.
51. Подлипский А. «Вторая родина Марка Шагала», Витебск, 2002, стр. 17.
52. Шагал Марк. «Моя жизнь», СПб, «Азбука», 2003 г.
53. Из выступления Володарского В. на Первых Всесоюзных Шагаловских чтениях. См.: 1991 г. I Шагаловские дни в Витебске (стенограмма) //Бюллетень Музея Марка Шагала, 2001, № 1 (3), стр. 12
54. Шагал Марк. «Моя жизнь», СПб, «Азбука», 2003 г.
55. Из воспоминаний Соболева Григория. Хранятся в Лиозненской районной библиотеке.
56. «Песни и романсы русских поэтов», «Библиотека поэта», Москва–Ленинград, 1965, стр. 1064.
57. Из воспоминаний Сметаникова Дмитрия. Хранятся в Лиозненской районной библиотеке.
58. Государственный архив Витебской области, ф. 10052, о. 1, д. 7, л. 84.
59. Черняков Б. «С ней и о ней». Ж-л «Мишпоха», № 3, 1997 г., стр. 24–25.
60. Там же
61. Паперна А.И. «Из Николаевской эпохи». «Пережитое», т. 2, Спб, 1910, стр. 20–21.
62. Могилевский Медель «Черти в бане» http://www.vestnik.com/issues/98/1110/koi/mogil.htm
63. Булгаков Михаил. «Банные дела», газета «Гудок», 9 июля, 1924 г.
64. Государственный архив Витебской области, ф.1251, оп. 2, д. 56, л. 25.
65. Сергей Граховский. «Местечко... Местечко...»
66. Государственный архив Витебской области, ф. 1947, оп. 1, д. 22, л. 150–150 об.
67. Гоз Элла. «Я храню это в сердце моем», «Русская коллекция», 2008 г.
68. Там же
69. Либкинд Борис . «Знахарь из Лиозно и его дети». «Воскресшая память», № 4, Минск, «Медисонт», 2008, стр. 107–116.
70. Гоз Элла. «Я храню это в сердце моем», «Русская коллекция», 2008 г.
71. Апарцева Лея. «Дни детства» http://shtetle.co.il/Shtetls/liozno/aparceva.html
72. Государственный архив Витебской области, ф. 104, оп. 2, д. 15, стр. 536.
73. Юрьев Д. «Полет во времени над Лиозно». Газета «Сцяг перамогi». 30 чэрвеня, 2001 г., № 51–52 .
74. Черняков Борис. «Авром Тайц и Клим Ворошилов».
75. Гоз Элла. «Я храню это в сердце моем», «Русская коллекция», 2008 г.
76. Анна Бродоцкая. «Интервью с Б. Пукшанским» www.jewishpetersburg.ru
77. Анна Бродоцкая. «Интервью с Б. Пукшанским» www.jewishpetersburg.ru
78. Анна Бродоцкая. «Интервью с Б. Пукшанским» www.jewishpetersburg.ru
79. Гоз Элла. «Я храню это в сердце моем», «Русская коллекция», 2008 г.
80. Эренбург И., Гроссман В. «Черная книга».
81. У. Бандарэнка «У Iерусалiме пасаджаны дрэвы». Газета «Сцяг перамогi»,чэрвень, 1999 г.
82. Архив «Яд-Вашем», ф. 7021, оп. 84, д. 8.
 _  © 2005-2010 Журнал "МИШПОХА"
1