Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". Последний свидетель. Обложка книги.

На обложке рисунок Бориса Хесина.

Библиотека журнала "МИШПОХА". Серия "Мое местечко". "Последний свидетель". Очерк.

Заметки, сделанные во время экспедиции 2010 года, организованной журналом «Мишпоха», легли в основу этой книги. В ней рассказывается об истории бывших еврейских местечек западных районов Витебской области, о встречах с интересными людьми – знатоками местной истории, краеведения. Рассчитана на широкий круг читателей.


Составитель: Шульман Аркадий Львович

Ответственный за выпуск: В. Силенок

Редактор Д.Г. Симанович

Компьютерное макетирование и верстка: А.Р. Фрумин

Корректор: Е.Л. Гринь


СКАЧАТЬ книгу в формате .pdf, объем 284 Кб.

***

Библиотека журнала «Мишпоха». Серия «Мое местечко». ПОСЛЕДНИЙ СВИДЕТЕЛЬ.

Традиционную летнюю экспедицию журнала «Мишпоха» в 2010 году мы решили начать с Полоцка.

Это один из древнейших городов Беларуси и всего славянского мира, основанный в IX веке на берегу Западной Двины. Многое повидал он за свою многовековую историю. Входил в состав разных государств, помнит времена величия и упадка. В городе увековечена память о знаменитых земляках: просветителях, ученых Евфросинье Полоцкой, Симеоне Полоцком, Франциске Скорине. Им поставлены памятники.

Полоцк всегда был многонациональным городом. Здесь строили свои дома белорусы, поляки, русские, латыши, украинцы, татары, цыгане, представители других национальностей.

Более пятисот лет живут в Полоцке евреи. Известно, что в 1509 году сборщиком налогов в городе был еврей Авраам Езофович, в 1525 году – его брат Михель.

Легендами и преданиями окружена история полоцких евреев.

Город был крупным центром иудаизма. Здесь жили известные раввины: рав Исроэль, рав Натан, рав Илия Иосиф, рав Шнеур Залман Фрадкин и другие. В полоцкой иешиве учился человек, возродивший иврит, – Элиэзер Бен-Иегуда, здесь его знали как Лазаря Перельмана. Глава иешивы, тайный сторонник светского образования, познакомил мальчика с произведениями светской литературы на древнееврейском языке.

Еврейская община Полоцка дала миру многих известных ученых, деятелей искусств, которые прославили своими работами имя и город, в котором родились.

Но не они в первую очередь влияли на городскую жизнь. А ремесленники и торговцы, рабочие и домохозяйки, богачи и бедняки... Их имена, к сожалению, давно забыты. Снесены еврейские кладбища, на которых они похоронены. Уничтожены книги общин (пинкосы), в которых аккуратно были записаны самые важные даты в жизни людей. Но их внуки и правнуки, живущие сегодня в разных странах и городах, с гордостью говорят, что их корни из Полоцка.

В 1993 году, после более чем семидесятилетнего перерыва, была возобновлена деятельность еврейских религиозных и светских организаций Полоцка. Во Дворце культуры завода «Стекловолокно» состоялось организационное собрание. Зал был полон. Одни пришли с энтузиазмом и желанием участвовать в работе, другие – с любопытством (увидеть, кто кроме них еще придет), третьи – со страхом (ничего за это не будет?). Первым председателем избрали Филиппа Завта, военного дирижера, коренного одессита, для которого Полоцк на долгие годы стал второй родиной.

Сегодня в Полоцке активно работает городская еврейская община, благотворительная организация «Хэсэд-Эфроим». Правда, с каждым годом в городе становится все меньше евреев. Да и возраст большинства из них – пенсионный.

Летнюю экспедицию журнала «Мишпоха» открывала фотовыставка «Холокост. Взгляд через 65 лет». Она проводиласьв уютном зале Дома народных ремесел и была организована с помощью благотворительной организации «Хэсэд-Эфроим».

На открытие пришли ветераны войны и молодежь, выступали люди разных поколений, было сказано много прочувственных слов, играла скрипка.

До Полоцка фотовыставку уже видели в Витебске, Минске. Но среди сорока работ, представленных в Доме народных ремесел, были и специально подготовленные для этой экспозиции.

Мы хотели, что люди увидели своих знакомых, места близкие и дорогие сердцу.

Так появился «Портрет узника гетто, ветерана войны Семена Фейгельмана», «Открытие памятного знака на месте расстрела узников гетто в Ветрине», «Памятник жертвам Холокоста в Бабыничах» и другие.

А потом Семен Климентьевич Фейгельман, стоя рядом со своим портретом, рассказывал о своем детстве, опаленном войной, о родителях и друзьях... Это был рассказ, обжигающий своей правдой.

ПОСЛЕДНИЙ СВИДЕТЕЛЬ

Семен Климентьевич – бодрый и деятельный человек. У таких не надо спрашивать про возраст. На пенсии он давно, но скучать ему не приходиться. В Полоцкой еврейской общине возглавляет общество ветеранов и инвалидов войны. Собираются каждую неделю, обсуждают насущные проблемы. Сейчас на повестке дня – установить памятники на местах расстрелов полоцких евреев в годы Великой Отечественной войны. Готов оказать помощь для написания и издания книги о гетто, которые были в годы фашистской оккупации в местечах Витебской области.

Семен Климентьевич – частый гость в средней школе Боровухи. После переезда в Полоцк работал в ней. Сейчас приходит к ребятам, рассказывает о войне, о службе в армии.

И регулярно, с рюкзаком за плечами и большой банкой в нем, отправляется к роднику и набирает воду (говорит – целебная!), потом, несмотря на тяжесть, бодро идет к автобусу и возвращается домой.

Семен Фейгельман прошел все ужасы гетто в небольшом городке Лепель, чудом спасся, помогал партизанам, служил в армии. И, пройдя сквозь круги ада, остался приветливым, отзывчивым и добрым человеком.

– Братскую могилу в Черноручье видели? – в начале разговора спросил Фейгельман.

Это место, где нашли свой последний приют сотни лепельских евреев, расстрелянных фашистами и их пособниками.

– Бывал там не раз, – ответил я.

– Вот там и я мог быть, – сказал Семен Климентьевич. – Там лежат мои родители, братья, родственники, друзья.

– Расскажите о них, – прошу я.

– Дедушку звали Афроим Фейгельман, он был участником русско-японской войны. Родился где-то в 1870 году. Столяр и плотник. Зарабатывал на жизнь своими руками. У деда было трое сыновей: мой отец Калман (потом мне дали отчество Климентьевич, как будто Калманович выговорить сложнее), средний брат Файвель и младший – Зайвель.

Как звали бабушку, не помню. Она умерла перед войной. А потом уже и спросить было не у кого.

Мой отец, как и дед, был столяром и плотником. Работал на железной дороге. Перед самой войной ему исполнилось 45 лет.

Мама была домохозяйкой. Ее звали Хана, девичья фамилия Гуревич. У родителей нас было трое. Я – старший, сестра – Соня, и младший брат – Иосиф. Их давно нет, а память сохранила все до мельчайших подробностей. У Иосифа была рассеченная губа, и перед самой войной родители собирались везти его в Ленинград, делать операцию.

Мы жили в Лепеле на Володарской улице, 46. Это недалеко от рынка. Дом добротный, его рубил отец своими руками.

В 1941 году мне было уже 14 лет, родился 29 ноября 1926 года, и я все хорошо помню, хотя, порой, кажется, что многие вещи лучше забыть. Учился в белорусской школе. Родители не заставляли делать уроки, сам старался, чтобы хорошо окончить школу и пойти служить в армию в погранвойска. Тогда многие мальчишки об этом мечтали.

Я много лет прослужил в армии, был рядом с границей, но не в погранвойсках, – улыбнулся, пожалуй, единственный раз за весь наш раз разговор, Семен Фейгельман.

– 22 июня 1941 года я с друзьями был на рыбалке. Озеро и река рядом, и мы любили плавать, ловить рыбу. Улов в тот день был богатый, мы шли веселые, смеялись. Только поднялись в город, смотрим: люди стоят и плачут. И около репродуктора – целая толпа. Это было около 12 часов. Слышим разговоры: «Война! Война!» Пришел домой. Тоже плач, мама всех спрашивает: «Что будет?» Дед отвечает, что в прошлый раз (Первая мировая война) немцы были в Лепеле и никого не трогали. Дед был очень религиозным человеком. Синагоги перед войной в Лепеле не было. Миньян собирался в угловом доме на нашей улице. Дед говорил: «Мы никого не трогали, и Бог нас защитит».

Уезжать на восток или нет? Отец работал на железной дороге, и им было указание – готовиться к отъезду. Многие сослуживцы отца уехали, а он – под влиянием деда – остался. Хотя я настаивал: «Надо уезжать». Но кто меня слушал?

Из Лепеля, наверное, треть евреев успела уехать или уйти. Кто по железной дороге до Орши, кто на подводах, а кто и пешком.

Знали ли мы, что творят фашисты с евреями? Была ли какая-то информация, кроме той, что говорил дед? В Лепеле жили польские беженцы, которые после 1939 года оказались у нас. Они говорили, что фашисты очень жестоко относятся к евреям: грабят, убивают. Но в нашей семье всерьез не воспринимали эти разговоры. Дед говорил: «Пропаганда».

Через несколько дней была первая бомбежка Лепеля. Потом опять бомбили, возле нашего дома бомба упала, в магазин попала – одни осколки остались.

Всем стало ясно: надо уходить. Дошли мы до деревни Казинщина. Там было много знакомых у деда и отца. Они делали окна, рамы, двери, и у них были знакомые во многих деревнях. Но 28 июня немцы уже были впереди нас, и мы вернулись в Лепель. Пришли в свой дом, он не был занят и не был разграблен.

Немцы вошли в Лепель фактически без боя. Была система укреплений на старой границе 1939 года, но войска хаотично отступали.

Немцы стали ходить по домам, требовали яйца, масло. Хотели маму убить, когда она сказала, что у нас самих еды не хватает. Пришлось отдать им двух кур и яйца.

В начале июля немцы собрали всех евреев в центре города, объявили, чтобы на своих домах они прибили желтые звезды, пришили на одежду спереди и сзади желтые лоскуты, на руках носили повязки с надписью «Jude», ходили только посередине улицы и не ходили по тротуарам. За любое нарушение – расстрел.

Начали гонять на работы, на самые тяжелые и черные: убирать уборные, на погрузку и разгрузку, ремонтировать дороги.

Потом опять собрали евреев, это было в середине июля, и приказали всем переселиться в гетто. С собой можно было взять только самые необходимые вещи. Район для гетто отвели между улицами Вокзальной, Канальной. На переселение дали срок, по-моему, два или три часа. В один дом заселялось по четыре, а то и по пять семей. Нас разместилось в одном доме двенадцать или тринадцать человек, все были родственники. Свой дом мы оставили, и кто в него вселился, не знаю, потому что из гетто было запрещено выходить. Гетто охраняли частично немцы, но в основном – полицаи, «свои» лепельские, многих я до войны знал. Например, Сублинского. Он после войны десять лет отсидел, а потом вскоре умер. В полицию шли в основном молодые мужчины – те, которых в Красную Армию призвать не успели.

В гетто попал брат отца Файвель, его жена и двое девочек, попала жена младшего брата Зайвеля с девочкой маленькой, ей было полтора годика. А сам младший брат отца под Витебском попал в окружение, и больше мы о нем ничего не знаем.

Моему отцу, как хорошему столяру, иногда немцы поручали делать чемоданы, тогда были такие – фанерные, но в основном его гоняли на такие же работы, как и всех остальных.

Я тайком выходил из гетто, выпрашивал у знакомых какую-то еду, но в основном картофельные очистки, а потом, чтобы только не нарваться на полицию, возвращался обратно.

Картофельную шелуху много раз перемывали, перемалывали и пекли из нее лепешки. Жира у нас не было, и на сковороду сыпали соль. Это считалось хорошей едой. Кто работал, тому кое-что доставалось, но в основном узники голодали. И от голода каждый день умирали. Много людей болело. Никаких лекарств не было. В гетто был врач, известный в довоенном Лепеле, – Гельфанд. Его даже немцы в свой госпиталь привозили, чтобы он консультировал врачей.

Однажды Гельфанда машина сбила насмерть. Говорили, что это сделали специально.

Были и другие врачи, но лечить было нечем. Никаких лекарств…

Эсэсовцы каждый день проверяли гетто, чтобы все были на месте. В основном это делали с утра. Был такой случай. Эсэсовец зашел, стал считать, надо было кланяться перед ним, снимать шапку, я не снял. Он заорал и стал меня бить большой резиновой плетью. Не помню, что было потом, я потерял сознание. Очнулся, когда немца уже рядом не было. Меня кое-как откачали. Я после этого решил бежать из гетто. Но, если не досчитаются кого-то на проверке, расстреляют всех жильцов дома. Как только я говорил слово «бежать», на меня родные начинали ругаться: «Мы из-за тебя все погибнем».

И немцы, и полицаи издевались над евреями, били нас по любому поводу, иногда просто так, для развлечения.

Так продолжалось до 28 февраля 1942 года. В тот день, еще шести утра не было, на улице поднялся шум, крик. Мы поняли: немцы стали собирать евреев, чтобы покончить с нами. Давно об этом уже разговоры ходили. В Камене, в Бегомле, в Полоцке были расстрелы. Мы о них знали.

Я, видя такое дело, накинул на себя, что было, на босые ноги надел ботинки, выбежал из дома и к реке. Уже чуть начинало светать. День был очень холодный. Но я мороза не чувствовал. Нас пять человек пыталось убежать. Немцы увидели и открыли огонь. Трое сразу упали замертво, одного – ранили. Немцы подбежали и добили его. Я с испуга упал лицом в снег и лежал неподвижно. Это было метров в четырехстах от дома. Немцы подумали, что я мертвый. Когда они ушли, я пополз к реке. На берегу Эссы поднялся и снова побежал. Слышу, за мной шум. Я по воде побежал, чтобы собаки след не взяли. А потом, думаю, надо переплыть через реку на другой берег, утону так утону.

За городом в деревне Матюшино жил знакомый отца. Ноги почему-то сами понесли к нему. Его звали Александр. Надо было перебраться через дорогу, которая вела из Старого Лепеля в Лепель. А на дороге – колонна немцев. Я опять упал в снег и пролежал неподвижно, пока они не прошли. Прибежал к Александру, а мне говорят: «В деревне полицаи и надо уходить».

Ноги у меня побелели, надо было их спасать. Дочка Александра – Лена оттирала мне ступни гусиным салом. Одели носки, переобули в сухое. Дали кусочек хлеба, но предупредили, сразу все не ешь – умрешь, потому что я три дня вообще ничего не ел. Александр предупредил, что кругом немцы и полицаи, ловят беглецов. Посоветовал идти в сторону Витебска, может, удастся перейти линию фронта. Я пошел. Ночевать негде, никто не пускает, боятся. То в хлеву переночую, то в стогу сена – самое спокойное, то в банях – там благодать. Шел в сторону Дретуньского полигона, в деревнях говорил, что – из сиротского приюта. Мне советовали идти на запад: «Там лесов много, вдруг кого-нибудь встретишь в глухой деревне, и тебя приютят». Очень болели ноги, одежда была гнилая и в ней вши. Есть нечего. Редко кто подкармливал, но чаще прогоняли, говорили: «Из-за тебя всех убьют».

Вышел я на дорогу Витебск–Полоцк. Иду на запад. Прибился к одной старушке. Помог ей саночки везти и попросил, чтобы она сказала немцам охранникам, когда будем мост переходить, что я ее сын. Даже по-немецки сказал ей, как будет слово «сын». Подходим к мосту, немец стал в меня тыкать рукой, а старушка говорит: «Сын». Немец махнул рукой.

Через Полоцк прошли, видел повешенных. Добрались до Ветрина. Я понял, что старушка к себе не примет, поблагодарил ее и пошел дальше. Очутился в Глубокском, Миорском районах. Дважды пытались меня отвезти к немцам, на подводу сажали, но я сбегал. Не доезжая Прозорок, пошел в деревню Антополье. На мое счастье, за дровами приехал мужчина. Звали его Василий, потом я узнал, что он был членом коммунистической партии Западной Белоруссии. Василий посмотрел на меня и говорит: «Тебя надо лечить, иначе – умрешь». Он взял меня к себе, но Василий жил на виду, в деревне, и держать у себя постороннего человека было опасно. Он переправил меня к своему родственнику леснику Грицу Никите Васильевичу. Они жили в лесу, вдалеке от деревни. Я сказал, что меня зовут Сеня. Про фамилию у меня не спрашивали. Никита Васильевич и его жена Евгения Андреевна приказали мне раздеться и тут же сожгли мою одежду, в которой вши буквально роились. Потом принялись меня лечить.

У Грицев был сын Вадим. Ему строго наказали, чтобы он обо мне никому ничего не говорил.

Грицы знали, кто вы? Догадывались, что прячут еврея? – спросил я.

– Никогда у меня об этом не спрашивали. Я сам, конечно, ничего не говорил.

– Есть моменты, когда говорить ничего не надо. Например, походы в баню…

– Я отворачивался, делал вид, что стесняюсь…

Думаю, лесник и его жена понимали, кого они прячут. Но в присутствии Семена и своего маленького сына никогда не говорили об этом.

По ходатайству Семена Фейгельмана его спасителям Никите Васильевичу Грицу, Евгении Андреевне Гриц и Вадиму Никитовичу Грицу присвоено звание «Праведник Народов Мира». Правда, дожил до этой заслуженной награды только Вадим Гриц.

– Летом 1942 года, – продолжает рассказ Семен Климентьевич, – в лесу стали появляться бежавшие из лагеря военнопленные. У Грицев остановились двое. Потом они ушли в партизаны. Наведывались к нам время от времени. Один из них, Медковский, был уже командиром партизанской разведки. Воевал в бригаде имени Ворошилова. Он погиб во время блокады Лепельско-Полоцкой зоны в районе деревни Подсвилье. Мне он приказал не высовываться и ночевать не дома, а где-нибудь в укромном месте. Наверное, думал, как обезопасить семью лесника.

Однажды, когда Медковский пришел к нам с группой партизан, я попросил его забрать меня с собой в лес. Он ответил: «Ты нам здесь нужен. Оставайся пока. Только будь начеку».

Мы с партизанами связь держали до 1944 года, регулярно давали данные, где какие немецкие гарнизоны стоят.

В 1944 году, когда нас освободила Советская Армия, я пошел в военкомат и все о себе рассказал. Меня определили на службу и отправили на Север. Попал на один из островов, мы прикрывали военно-морскую базу Северного флота – Северодвинск.

Семен Климентьевич разложил на столе фотографии, показывал их мне и рассказывал о своей послевоенной жизни.

– Окончил военное училище и прослужил в Заполярье до 1964 года, прошел путь от рядового до майора. Когда пришла замена, попросился домой в Белоруссию и оказался в Бобруйске в 5-ой гвардейской танковой армии. Закончил воинскую службу подполковником, заместителем командира части.

У Семена Климентьевича двое детей. Сын Владимир служит в российской армии, полковник. Дочь Люда живет в Израиле. Внук Миша служил в израильской армии, воевал в 2007 году в Ливане.

Семен Фейгельман рассказывал страшные вещи, иногда, слушая его, я чувствовал, как берет оторопь, но говорить с ним было легко. Несмотря на все испытания, через которые пришлось ему пройти (а может, и благодаря им) он не только мудрый, но и добрый человек.

***

Евреи жили на протяжении веков во многих местечках, которые находятся на территории нынешнего Полоцкого района.

Бабыничи считались крупным еврейским центром.

В Гомеле сохранилось старинное еврейское кладбище. Оно находится на полуострове, окружено с трех сторон озером, заросло лесом и может быть, поэтому осталось практически нетронутым. Последние захоронения там были сделаны в 50-е годы теперь уже прошлого, XX века. Жители Гомеля, выжившие в годы войны и поменявшие место жительства, просили похоронить их рядом с родителями, родственниками. Последние пару десятилетий, похоже, на этом кладбище никого не было.

В Вороничах еще сохранились еврейские дома. Правда, в одном из них, из красного кирпича, сейчас находится сельсовет, а другое – отдано православной церкви.

В Боровухе евреи компактно жили на улице неподалеку от теперешней автобусной остановки. Знают и помнят об этом только старожилы и краеведы. А для всех остальных жителей деревни это звучит как-то странно и отдает экзотикой.

Мы направились в городской поселок Ветрино. Когда здесь было местечко, на центральной улице, как мне рассказывали, жили сплошь евреи. Была, как и положено, синагога. В Ветрине давно не живут евреи, нет их и в других местечках Полоцкого района. Память о нашем общем прошлом хранят энтузиасты – неспокойные, благородные люди.

На встречу к одному из таких энтузиастов мы и отправились.

КАМЕННАЯ ЛЕТОПИСЬ КАРАСЕВА

Я слышал о нем давно, читал в газетах, смотрел сюжеты по телевидению. Энтузиаст, подвижник, не за деньги и не ради славы, а потому что так требует душа, он посвящает дни напролет общественным делам. Заботится о нашей с вами памяти, чтобы об истории знали дети и внуки, украшает землю памятниками, мемориальными знаками. Я собирался к нему приехать, поговорить, да все неотложные дела не давали сбавить скорости, и я проезжал по дороге, мимо красивого места, где стоит его дом, мимо соседнего озера, где с удочкой он любит проводить свободное время.

И все же в этот раз, находясь в Полоцке, решил непременно приехать к Карасеву в Ветрино. Тем более, что на машине езды здесь всего тридцать минут.

Виктор Романович живет в большом и светлом доме, вдвоем с женой, она же главная помощница.

Времени на разговоры у нас было не много. Несмотря на официальное пенсионерство (даже дважды пенсионерство: и военное, и по возрасту), Виктор Романович человек занятой. На сей раз он спешил в Полоцк, где возглавляет общественную организацию ветеранов народного просвещения.

Я включил диктофон, и мы перешли к вопросам и ответам на них.

– Откуда такое название – Ветрино? – спросил я.

– Давно это было, – ответил Виктор Романович, – более пятисот лет назад, когда строили здесь первые дома. Их поставили на высоком, открытом всем ветрам, месте. Здесь же поставили ветряную мельницу. Лучшего места для нее не придумаешь. Поэтому, по моему предложению, в гербе Ветрина, который недавно официально утвердили, центральное место занимает ветряная мельница. До недавнего времени здесь действительно стояла ветряная мельница. Правда, думаю не та мельница, с которой начиналось поселение, а более поздняя. Кто был ее последним хозяином, не знаю. А хотелось бы узнать. Может, ваши читатели помогут.

Есть и другая версия, как появилось название Ветрино. Более литературная, но исторически, как мне кажется, менее правдоподобная.

Путешествуя по этой местности, проезжала в карете российская императрица Екатерина II. Остановились путники на высоком месте, императрица вышла из кареты, и в это время ветер сорвал у нее и унес головной убор. Императрица Екатерина II в сердцах воскликнула: «Как здесь ветрено!»

Мы вышли из дома Карасева и пошли к автобусной остановке. Расстояние не такое уж большое, но практически мы пересекли весь городской поселок. Не то что на каждом углу, а каждый встречный почтительно здоровался с Виктором Романовичем, а иногда он кого-то замечал в огороде или у колодца, приветствовал и желал здоровья. Карасев в Ветрине, хотя этого звания ему официально не присуждали, по-настоящему почетный гражданин. В перерывах между этими встречами Виктор Романович рассказывал мне об истории Ветрина. Это было путешествие во времени.

Ветрино в начале XX века был небольшим, но уютным и красивым городком. Располагался вдоль дороги, которая шла из Полоцка на Глубокое и дальше на запад. Весь населенный пункт – одна улица. С двух сторон, на въезде и выезде, стояли корчмы. В центре Ветрина – там, где сейчас больница, был базар. Сюда съезжались крестьяне из окрестных деревень, торговали магазины, лавки. Недалеко находились церковь и синагога.

От той синагоги сейчас остался только высокий фундамент. Мы подошли к этому месту. Сейчас на высоком фундаменте стоит магазин, а чуть дальше указатель – поворот на деревню Дубровка.

– А как до войны называлась эта улица? – спросил я.

– Называлась так же, как и теперь, улица Ленина, – ответил Виктор Карасев.

– Значит, синагога стояла на улице Ленина, – сказал я и понял, что в этих словах и горечь, и юмор, и парадокс. Все, как в жизни.

– И церковь тоже стояла на улице Ленина, – добавил Виктор Романович.

Церковь и теперь стоит на той же улице, правда, находится в другом здании. В начале девяностых под нее отдали Дом культуры. И костел здесь же недалеко, открыли в год 500-летия Ветрина, службы проходят не каждый день, ксендз не местный, приезжает. И еще одна церковь есть – протестантская. Вот только синагоги нет. Потому что евреев в Ветрине не осталось. По официальным данным, в 1970 году еще было 19 человек, в 1989 году – 3 человека. А сегодня – никого.

Жители Ветрина среднего и старшего поколения с уважением вспоминают директора школы Самуила Гинзбурга, учительницу немецкого языка Дарью Киммельман. Они работали в Ветрине в шестидесятые годы. Как сказал Виктор Карасев: «Видные были люди».

– А куда делось здание синагоги? – спросил я.

– Деревянное было, состарилось и развалилось. Это уже в послевоенные годы.

Перевернута последняя еврейская страница в истории Ветрина. А страниц этих было немало. В 1838 году здесь жило 127 евреев, кстати, именно тогда и появилась в Ветрине хасидская синагога. Спустя девять лет еврейское население увеличилось и, вероятно, не только за счет естественного прироста. Хотя и восемь, и десять, и даже двенадцать детей (сколько колен израилевых) удивления не вызывало, и ордена за это матерям не давали. К 1847 году численность евреев Ветрина возросла до 228 человек. Все местечко разговаривало на идише. В последующие годы численность еврейского населения сократилась, вероятно, это связано с переездом части семей в соседний Полоцк – до него 22 километра, в город Дисну – до него 23 километра или в большое местечко Бабыничи – до него 18 километров. Так или иначе, но в 1876 году в Ветрине проживало 74 еврея.

Естественно, я задал вопрос о еврейском кладбище. Община всегда заботилась о синагоге, школе, кладбище. Создавались различные благотворительные организации. Забота о тех, кто уходит в мир иной, была первоочередной.

– Еврейского кладбища в Ветрине не было, – сказал Виктор Романович. – Но было старинное кладбище километрах в семи отсюда, недалеко от нынешней деревни Слобода. Это по дороге на Глубокое.

Увидев мое удивление, почему кладбище находилось так далеко от населенного пункта, Карасев стал пояснять:

– Там находилось большое еврейское местечко Ореховно – с синагогой, с большим количеством ремесленников. И там было кладбище. Вероятно, одно на две общины. Оно фрагментарно, но сохранилось. На 15-20 мацейвах (надгробных памятниках) еще можно прочитать надписи. В 1921 году, когда Советская страна проводила границу с буржуазной Польшей, ее линия прошла как раз по местечку. И его полностью отселили, а на месте местечка поставили погранзаставу. Теперь Ореховно находится ближе к Ветрину, на месте бывшего поместья Забелов.

Но самое бойкое время у Ветрина наступило после 1907 года, когда через этот населенный пункт прошла железная дорога Бологое – Седлец, фактически соединившая Петербург и Варшаву. По тем временам – большой экономический проект. Россия взяла у Франции кредит в 5 миллионов франков. У немецкого металлургического «короля» Крупа закупались рельсы.

– У нас в школьном музее есть кусок той рельсы, с выбитой датой – 1886 год, – сказал Виктор Карасев.

Школьный музей, как и многое другое в городском поселке – детище этого очень неспокойного человека. Виктор Романович – главный краевед и знаток истории родного края. За работы в области краеведения Виктор Карасев заслуженно получил звание «Человек года Витебщины».

– Я родился в Ветрине в 1937 году. Немного помню довоенные времена. Потом двадцать семь лет служил в ракетных войсках в Прибалтике, в Белоруссии. Параллельно учился в Рижском университете, окончил исторический факультет. А когда демобилизовался в звании майора, пришел работать в родную школу. Пятнадцать лет преподавал историю и занимался краеведением.

Виктор Романович – автор четырех книг по истории Ветрина, по истории партизанского движения.

Он создал настоящую каменную летопись края. Звучит не обычно, но точно отражает сделанное им. По инициативе Карасева установлено 15 мемориальных знаков и 2 мемориальные доски, посвященные важным историческим событиям и известным людям. Безусловно, один он бы не смог осуществить такой замысел. Ему помогают выпускники школы, которые сегодня занимают руководящие должности, стали предпринимателями. Идут навстречу власти городского поселка и района. Еще бы один такой энтузиаст, как Карасев!

Установлен мемориальный знак в честь 500-летия городского поселка, благодаря этому и дети, и взрослые знают, что основан он был в 1504 году. Лучшего урока истории не придумаешь.

Карасев нашел могилу известного историка Александра Сементовского и установил на ней памятник. Приезжали из Санкт-Петербурга правнуки Сементовского, звонили из Германии его потомки.

Установлен мемориальный знак в честь Анны Мисуно (1863–1922), первой в Беларуси и России женщины-геолога. Она была доцентом Московского университета. Удалось установить место ее рождения. Теперь в Ветрине есть улица, носящая имя Анны Мисуно.

В деревне Залесье установлен мемориальный знак в честь известного деятеля белорусской культуры первой половины XX века Бронислава Игнатовича Эпимах-Шипилы. Это шестнадцатитонный валун, красивой фактуры, на котором укреплена металлическая табличка с текстом и изображением.

Другие мемориальные знаки – в честь деятелей белорусской культуры, писателей, значительная часть посвящена тем, кто в годы Великой Отечественной войны в действующей армии, в партизанах сражался с фашизмом.

Памятник евреям Ветрина

Но одним из первых был установленный 8 ноября 2002 года мемориальный знак в память о евреях Ветрина – узниках гетто, расстрелянных фашистами.

Мы направились к этому мемориальному знаку. Прошли по центральной улице, мимо школы… Карасев рассказывал мне, что евреи до войны работали в шерсточесальне, был хороший кузнец, аптекарша, стекольщик, врач. Женщина-врач успела уйти в партизаны...

До войны в Ветрине проживал 61 еврей. Многих мужчин мобилизовали в армию. Эвакуации из Ветрина, ни организованной, ни стихийной, не было. Успело уехать на восток только начальство районного центра. Фашисты расстреляли 59 евреев.

В свидетельских показаниях Лобка М.А. (1906 г.р.), которые он 30 марта 1945 года дал Комиссии по расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Ветринского района, есть слова: «Как в первой, так и во второй группе среди евреев (речь идет о расстрелянных – А.Ш.) были в основном женщины, старики, дети». У нас нет архивных данных, сколько мужчин мобилизовали в армию из Ветрина, но, судя по рассказам, это было не два человека, а гораздо больше. Значит, обычная арифметика подсказывает, что в Ветрине были расстреляны не только местные евреи, но и жители близлежащих деревень, беженцы, которые пришли в Ветрино и здесь попали в гетто.

В Комсомольском переулке мы подошли к синей металлической калитке, между деревянными заборами.

– Это и есть наш мемориальный комплекс, – сказал Карасев.

Дорожка шириной в два и длиной в тридцать метров, с ухоженными обочинами, вела к камню, на котором выбита шестиконечная звезда. И здесь же гранитная табличка с надписью: «Место захоронения 59 евреев – жителей Ветрина, расстрелянных немецко-фашистскими оккупантами в декабре 1941 года».

И, естественно, первый вопрос, который я задал Виктору Карасеву:

– Как возникла идея мемориального знака?

– В начале девяностых годов я работал в школе и жил в родительском доме. Ежедневно мой путь проходил мимо этих огородов, мимо места, где был совершен расстрел. И каждый раз я чувствовал в душе какое-то волнение. Здесь нет моих родственников, у нас в родословной не было евреев, нет здесь моих знакомых, друзей, в 41-м году мне было всего четыре года. Я не знал этих людей. Но чувство волнения, сопереживания каждый раз у меня появлялось. Я понимал, что предыдущие власти городского поселка поступали не по-человечески. Долг земляков – чтить память погибших. Это место было заброшено. До войны здесь был пустырь. А после войны колхоз перепахал землю. Хотя, когда мы укладывали тротуарную плитку, увидели косточки. Захоронения были совсем неглубокие. Значит, эти кости видели и те, кто пахал, сеял. Потом здесь стали строить дома, появилась улица.

– Откуда вы знали, что евреи были расстреляны именно здесь?

– Об этом знали все старожилы Ветрина. Еще живы очевидцы той трагедии. Я всех, кого мог, опросил. Написал запросы в архивы, получил ответы. Потом опубликовал в газете «Полацкi веснiк» (12 ноября, 2002 г.) статью «Данiна памяцi. Старонкi генацыду яўрэйскага насельнiцтва Ветрына». Была проведена большая подготовительная работа.

Я помню, как на это место приходил Самуил Исаакович Зарецкий. Он ушел на фронт из Ветрина. Воевал, был ранен, награжден. А когда вернулся домой, узнал, что вся его семья, жена и трое детей, были расстреляны здесь. Самуил Исаакович после войны был организатором пожарной службы в Ветрине, потом работал завхозом в школе. Он женился, у него родился сын – сейчас он живет в Полоцке. Но боль Самуила Исааковича не успокаивалась. Он приходил на это место, садился и плакал. Зарецкий умер сравнительно молодым, в 60-е годы.

– Почему расстреливали евреев именно здесь?

– 27-28 июня 1941 года, когда немцы первый раз бомбили Ветрино, сюда упали бомбы и образовались большие воронки, в них и решили сделать братские могилы.

Ветрино наши войска сдали почти без боя. Красноармейцы пытались закрепиться восточнее, на берегу реки Ушачи.

Вскоре после оккупации Ветрино немецко-фашистские захватчики провели перепись еврейского населения, конфисковали имущество евреев, заставили нашить на одежды желтые латки и под охраной гоняли на самые тяжелые и черные работы. Не обошлось без помощи местных прихвостней, подавшихся в полицию. Кое-кто из евреев заходил к довоенным соседям, заносил посуду, ложки, вилки, перины, матрацы и говорил: «Пускай пока побудет у тебя, будем живы – заберем». Боялись погромов, грабежей, но о расстрелах речи не было.

Свидетельница Сорока Анна Дмитриевна, 1901 г.р. показывает (Из материалов Государственной Чрезвычайной комиссии): «В конце октября 1941 года всех евреев м. Ветрино согнали в три дома по улице Чкалова. Всего было 60 человек. Дома были обнесены проволокой и охранялись полицией. Ход в эти дома мирным жителям м. Ветрино был под угрозой расстрела запрещен. Часто оттуда был слышен плач голодных детей, которых немцы продержали до 10 января 1942 года. 11 января 1942 года приехавший из Полоцка карательный отряд расстрелял всех евреев в болоте между поселком Косари и м. Ветрино» (Национальный архив РБ, ф. 845, о. 1, д. 144, с. 28/29).

Цифры и даты в свидетельских показаниях всегда требуют уточнений. Они основаны на памяти людей.

В гетто попала семья Зарецкого (4 человека), семья Гиндиных (4 человека), Самуила Гофмана (5 человек, в том числе 5-летняя дочь Соня), семья Милтман (6 человек, в том числе дети 1, 4 и 7 лет) и другие. Среди 59 расстрелянных евреев – 14 детей в возрасте от одного года до 14 лет.

Три дома по улице Чкалова – тех самых, в которых было гетто, стоят и сегодня. Один из них обложили белым силикатным кирпичом. В домах живут люди. Они ни в чем не виноваты, и дай Бог им здоровья. Но я не могу представить себе, какая энергетика в домах, пронизанных болью и страданиями.

Кушать узникам было нечего. Гетто было обнесено колючей проволокой, охранялось полицаями. Довоенные соседи, когда проходили мимо, тайком пытались что-то бросить под проволоку. Когда узников гоняли на работы, соседи выносили кусок хлеба, картофелину или свеклу. Жизнь для евреев Ветрина продолжалась еще два месяца.

Виктор Карасев встречался с Савицким М.М. До войны тот учился в 5-6 классе вместе с дочкой заведующей аптекой – Зельцерман Сейкой. Разговаривал Виктор Романович с Забермах Т.Р. (после войны она жила в Ленинграде, фамилия по мужу Уткина). До войны она училась вместе с сыном Гиндиной – Володей. Отец у него был русский, мама – еврейка. С дочкой С. Зарецкого – Цылей училась В. Поливко (Зайченко). Рыбкина Н.С. (Стрельченко) училась вместе с Блохман. Так прояснялся круг людей, которые стали узниками гетто.

В материалах Чрезвычайной комиссии дата расстрела указана – 11 января 1942 года. На мемориальном знаке значится декабрь 1941 года. Дата не имеет такого уж принципиального значения, и все же, когда наступил черный день для ветринских евреев?

– Мы основываемся на воспоминаниях бывшей партизанской разведчицы Марии Григорьевны Воробьевой, – отвечает на мой вопрос Виктор Карасев. – Она работала до войны в Ветрине, ее оставили здесь для подпольной работы. Когда ее рассекретили и Марии Григорьевне грозила казнь, подпольщицу срочно переправили в партизанский отряд. Это было в конце 1941 года, под Новый год. Расстрел евреев к этому времени уже произошел.

Может быть, некоторая неясность с датами из-за того, что было два расстрела. Первый расстрел коснулся узников Ветринского гетто.

Из показаний Забермах Р.В., 1892 г.р. (Из материалов Государственной Чрезвычайной комиссии).

«Видел, как немцы на двух легковых автомашинах приехали из Полоцка. Вывели евреев из домов. Два немца шли впереди, три – позади. Повели к болоту около деревни Косари (теперь улица Октябрьская). По два-три человека подводили к яме и расстреливали».

Расстрел издалека видели несколько человек. Гур Евгений Васильевич, тогда ему было чуть больше десяти лет, стоял на высоком месте – там, где сейчас находится больница, и все видел. Он рассказал Виктору Карасеву, что помнил о том страшном дне.

Расстрел произошел в полдень. Чуть подмораживало. Снега было мало. Узников вели к месту казни вдоль болота. От гетто до расстрельных ям метров триста. Один мальчишка пытался убежать, его застрелили и бросили в яму.

В этот день погибло чуть больше 40 евреев.

Закапывать трупы пригнали местных мужчин. Надежда Лукьяновна Рыбкина (Стрельченко), чей отец закапывал расстрелянных, вспоминала, что, придя домой, он день не мог ни разговаривать, ни пить, ни есть.

А через неделю состоялся второй расстрел ветринских евреев.

Из показаний Лобок А.М., 1906 г.р. (Материалы Государственной Чрезвычайной комиссии).

«Видел, как неделей позже расстреливали вторую группу, приблизительно 13 человек, в Лабковском лесу».

Жительница Ветрина Титова Н.В. жила тогда в доме по дороге на Быковщину и видела, как полицаи гнали эту группу.

Карасев в статье в газете «Полацкi веснiк» пишет, что «место их расстрела на окраине Лабковского леса хорошо знали жители Ветрина Масловский Л., Зайченко В., ветеран Великой Отечественной войны Артеменок Н. (девичья фамилия Лобок)».

Сегодня место второго расстрела никто не может показать.

Откуда появилась вторая группа евреев, если всех, кто находился в гетто, уже расстреляли? Говорят, это те, кто сумел каким-то образом спрятаться, или те, кого пригнали из окрестных деревень.

В материалах Государственной Чрезвычайной комиссии названы палачи, виновные в расстреле ветринских евреев: «Военный комендант Гайгер Вили Генрих, уроженец Гамбурга; помощник коменданта Шнеппан; штабс-фельдфебель, начальник гестапо Риза».

Жительница Ветрина Забермах Р.В. пыталась спасти 4-летнюю еврейскую девочку, дочку довоенного председателя Ветринского сельпо Гофмана. Немцы узнали об этом и расстреляли ребенка.

Рассказывают, что жительница деревни Дубровка спасла детей И.И. Стрикеля. Жительница деревни Нача-Шпаковщина, бывшего Ветринского района, Карпович П.А. спасла жизнь маленькой еврейской девочке. Через их деревню гнали в Дисну, скорее всего в гетто, группу евреев. Мама девочки, незаметно от конвоиров, на виду у Карпович и ее детей, столкнула дочь в бывший панский склеп около самой дороги. Карпович забрала девочку к себе. Не донесли немцам, хотя многие односельчане это видели.

– Когда устанавливали мемориальный знак на месте расстрела евреев, никто не отказал в помощи, – рассказал Виктор Карасев. – Все взяли на себя посильный груз: и власти городского поселка, и районное жилищно-коммунальное хозяйство, и предприятия Новополоцка, где работали мои бывшие ученики, и еврейская община Полоцка. Знак находится фактически посередине огорода. Хозяин участка Буллах П. разрешил использовать часть его земли для мемориала. Сейчас за мемориальным знаком смотрит местное профтехучилище.

Стела памяти в Быковщине

В 2008 году Виктор Романович Карасев открыл Стелу памяти в деревне Быковщина, рядом с Ветрино. Она посвящена партизанам, воинам, ушедшим из этой деревни на фронт, воспитателям и воспитанникам детского дома.

В середине 90-х годов я приезжал в Быковщину, когда Зое Васильевне Михайловой вручали медаль «Праведник Народов Мира» за спасение еврейских детей в годы Холокоста. Очерк «Родной дом» об этой мужественной женщине, о других воспитателях детского дома, о детях, которых они спасали, был опубликован в сборнике «Породненные войной» (Михаил Рывкин, Аркадий Шульман. «Породненные войной. Праведники народов мира. Витебск, 1997).

В начале войны в Быковщине жило две еврейских семьи: Моргулисы и еще одна семья, которая пришла сюда с потоком беженцев. Думаю, во многих деревнях вокруг Ветрина жили в то время евреи. Однажды приехала в Быковщину к родственникам врач из Ветрина, увидела евреев и сообщила об этом немцам. Расправа с еврейскими семьями была жестокой. В одной семье было четверо детей, в другой – трое, один – грудной. Взрослых расстреляли, младенца фашисты схватили за ручки, подбросили в воздух и налету выстрелили в голову.

В детдоме в тот же день узнали об этом и поняли, какая участь их может ждать. Кроме Менделя Беленького, которого называли Миша, здесь скрывались или, вернее, жили с довоенного времени Нина, Роза и Янкель Меламеды, Гера Надель. Немцы грозили расправой всем, кто будет укрывать евреев. А значит, нависла угроза не только над жизнями воспитанников детдома, но и над жизнями воспитателей. Ведь они фактически укрывали еврейских детей.

Но никто в детдоме не сказал, что этих детей надо прогнать или сдать фашистам, чтобы сохранить собственную жизнь.

Наград за спасение детей заслуживают все, кто работал в то время в детском доме. Я перечислю их поименно.

Григорий Сафронович Василевский – до войны завуч, а с июля 1941 года – директор детского дома в Быковщине.

Николай Станиславович Тишкевич – секретарь партийной организации, член партии большевиков с 1916 года, бывший красноармеец, боец бронепоезда «Красный путиловец».

Разумович Ольга Васильевна – о ней вспоминают, как о человеке, за которым было последнее слово.

Андрончик Люся, она была совсем молодой, и отчества никто не помнит.

Повариха Евдокия Михайловна Лобач.

Завхоз Яков Никитич Сильваненок.

Врач Зоя Васильевна Михайлова и ее старшая сестра Мелешко Тамара Васильевна.

В детдоме составили два списка. Один для немцев и полицаев, которые приходили с проверками, другой – действительный. В первом списке не было фамилий еврейских детей и тех, кто был старше 14 лет. Первым грозил расстрел, вторых пытались угнать на принудительные работы в Германию.

В Быковщине разработали целую систему оповещения. Детские дозоры сидели на деревьях, на чердаках домов и следили, не появятся ли немцы. И если поступал сигнал, что по дороге движутся немцы, детей, за которыми охотились фашисты, прятали в подвалы, в сараи, уводили в лес.

Зимой 1943 года Мендель Беленький заболел тифом. В это время немцы в очередной раз нагрянули с облавой в детдом. Решили зайти и в тифозную палату, где лежало десять больных детей. Зоя Васильевна Михайлова стала в дверях и, как могла, принялась убеждать немцев не делать этого. Кстати, Михайлова, тогда еще молодой доктор, не имея лекарств, сумела выходить многих тяжело больных детей.

Не дождался освобождения, которое пришло летом 1944 года, Гера Надель. Девятилетний мальчик умер от туберкулеза. Отец троих Меламедов в 1945 году добрался до Палестины и потом забрал туда своих детей. Мендель Беленький учился в фабрично-заводском училище, работал строителем, служил на Балтийском флоте, учился в Гомельском музыкально-педагогическом училище, а потом до конца дней работал в Быковщине в том самом детском доме, где вырос, преподавателем музыки.

Жаль, никто из тех, о ком я рассказал, не дожил до того дня, когда в Быковщине стараниями Виктора Карасева была открыта Стела памяти. Но на открытии присутствовали их дети и внуки. Они будут знать и помнить о том, как жили, через какие трудности прошли старшие поколения.

***

Из Ветрина по глубокской дороге мы отправились в Подсвилье. Заезжали в Зябки, Прозороки. Мы бывали в этих местечках во время прошлогодней экспедиции, здесь остались знакомые, с которыми хотелось повидаться. О наших поездках написано в очерках «Местечко в центре Европы» и «В Зябках тишина и покой», опубликованных в сборнике «На качелях времени». Книга вышла в свет в 2009 году в серии «Мое местечко» библиотеки журнала «Мишпоха».

Во время экспедиции 2009 года мы хотели заехать в Плису, Язно, Голубичи, Лужки, Германовичи – местечки хорошо известные в еврейской истории. Не получилось. Планов всегда больше, чем возможностей осуществить их.

Лужки – родина Элиэзера Бен-Иегуды (Эли Перельмана), возродившего современный иврит. Сохранились стены школы, в которой он когда-то учился. Правда, стоят они, сложенные из камней, на краю оврага и в один миг могут сползти на его дно. Сохранились в Лужках другие еврейские дома, построенные в начале прошлого века. А вот ни мемориальной доски, ни какого-то другого знака о том, что здесь родился и провел детские годы легендарный человек, которого знают во всем мире, – нет.

Правда, есть материалы об Элиэзере Бен-Иегуде (Эли Перельмане) в музее Лужковской средней школы. Инициатором создания этого музея, как и музея в Германовичах, была Ада Эльевна Райчонок – удивительный человек, педагог, краевед, общественный деятель. Она сама в детстве испытала ужасы гетто. Это было в Витебске.

Есть в Лужковском школьном музее материалы про еще одного человека с фамилией Перельман – Берте Иосифовне, участнице революции 1905 года, большевичке. Она была женой Филиппа Голещикина, того самого, что участвовал в расстреле царской семьи. Ссылки и каторги подорвали ее здоровье. В 1918 году Берта Иосифовна умерла. Ей было всего 42 года. Перельманы из одного местечка, скорее всего, родственники, хотя никаких доказательств их родства у меня нет.

В соседних Германовичах до войны жило 50 еврейских семей, или около 300 человек. Самым богатым был Иосиф-Срол Сосновик. Он владел 420 гектарами земли: 350 гектарами пахотной и 70 гектарами леса.

Однажды Сосновик поссорился со своим племянником Калмановичем. Калманович подкупил чиновников (они во все годы были падкими на деньги) и отобрал у Сосновика 50 гектаров земли. После этого Иосиф-Срол не захотел больше молиться с Калмановичем в одной синагоге и построил еще одну, на другой стороне реки Дисны. Кстати, первая синагога в Германовичах была построена тоже на его деньги. Почти как в анекдоте. «Еврея во время кораблекрушения забросило на необитаемый остров. Первым делом он стал строить сразу две синагоги. «Зачем тебе две синагоги?» – спрашивали у него потом. «В одной я молился, – ответил еврей. – А вторую построил, чтобы потом туда ни ногой не ступить».

Нет сегодня ни одной, ни второй синагоги в Германовичах, даже место, где они стояли, трудно определить.

Иосиф-Срол Сосновик отдал кусок своей земли под еврейское кладбище. Это было в начале двадцатого века. Смотрел сначала за кладбищем сам хозяин земли, потом его сын Рафаил. «Немного земли я дал под кладбище, но на сто лет хватит, а там видно будет», – говорил Иосиф-Срол. Последнее захоронение на германовичском кладбище было сделано в 1943 году, когда полицаи расстреляли аптекаря Хона-Гирша Сосновика, его сына Бориса и жену Мину.

В 1973 году местный агроном Иван Новик подогнал к старому еврейскому кладбищу трактор и приказал: «Ровняй землю. А камни скидывай в ручей...»

На этом месте колхоз сеет хлеб.

***

Наша экспедиция разделилась на две части. Я остался в Плисе. Оттуда решил дальше двигаться по железной дороге в Подсвилье и Лынтупы. Часть группы фотографировала и снимала на видео в Лужках, Германовичах, Язно. Мобильные телефоны позволяли регулярно поддерживать связь.

Плиса – очень живописное местечко. Впрочем, все населенные пункты в здешних местах расположены в удивительно красивых местах. Рядом с местечком Плисское озеро, небольшая река Мнюта, кругом сосновые леса. Исторически жителей Плисы называли плешане. До войны в местечке одной из самых распространенных фамилий у евреев была – Плискины.

В Плисе в середине тридцатых годов жило приблизительно 400 евреев, что составляло третью часть от всего населения. Здесь жили католики (основное население), православные, староверы. Конфликтов на национальной и религиозной почве не было. Старожилы, осталось их совсем мало, хорошими словами вспоминают довоенных соседей-евреев. Говорят, люди были трудолюбивые, мастера. Сапожники, портные, кузнецы, бондари были евреями. О тех, кто занимался торговлей, говорят:

– Они на повер (под честное слово – А.Ш.) давали, не то, что сейчас.

Незначительная часть еврейского населения жила в деревнях и работала в сельском хозяйстве. В двадцатые–тридцатые годы прошлого века еврейское население Плисы выросло за счет приезжих. В приграничных местечках тогдашней Польши бизнес шел вяло. И деловые люди переезжали в более западные районы, подальше от границы, в том числе, в Плису. Как вспоминают, в те годы здесь было много завидных невест. Женихи из Дисны, Зябков, Прозорок и других местечек охотно брали их в жены или сами переезжали в Плису.

Моше Цимкинд – довоенный житель этого местечка. Он родился в Плисе в 1924 году. Дедушка был знатоком Торы, учился в Витебске. Семья была сравнительно небольшой для того времени – трое детей. Жили скромно, но дружно. Отца звали Меир-Рувен, маму – Фейгеле, старшую сестру – Ривка, Моше был средним, а его младшего брата звали Берл.

Моше ходил в польскую школу, а после обеда – в хедер, там обучение было круглогодичным, за исключением трехдневных каникул на Песах. Действовали молодежные еврейские организации «Шомер hа-Цаир» и «Бейтар».

Сейчас о временах, когда Плису называли еврейским местечком, напоминает только старое кладбище, которое находится неподалеку от въезда по глубокской дороге. Самые старые памятники здесь датируются концом XVII века.

Сохранился семейный склеп купца 2-й гильдии. Длинный, метров десять, и высотой чуть больше метра бетонный домик без окон, без дверей. На крыше этого домика большущий пролом, облепленный темно-зеленым мхом. Я заглянул в пролом, внутри зияла страшная пустота.

– Еще с Гражданской, – показывая пальцем на пролом, сообщил мне местный старожил, а потом поведал о купце 2-й гильдии, о его семье и молодой дочке, похороненной здесь.

– В местечке говорили, что купец, когда хоронил дочку, закопал немало богатства, – дед-краевед продолжал свой рассказ. – Дочка была незамужняя, купец от горя умом тронулся и решил, что ей на том свете приданое понадобится. А чтобы никто не украл богатства, сделал склеп из бетона.

– Как появился пролом? – спросил я.

– Солдаты-красноармейцы сделали, искали клад. Ничего не нашли в склепе. Или обманул купец, или до них кто-то до приданого добрался…

Последний памятник на кладбище поставили в 50-е годы XX века Цигельману. Его семья была единственной, вернувшейся в Плису после войны.

До войны в Плисе действовала синагога. Находилась в красивом кирпичном здании. Оно не сохранилось. Частично было разрушено в годы войны, остальное разобрали на стройматериалы после ее окончания. Оставался фундамент. Сейчас на том месте, где стояла синагога, как это ни кощунственно звучит, хлев. Никто и не задумывался, что это оскорбительно для памяти людей.

Последним раввином в Плисе в 1905–1941 годах был любавичский хасид Шмуэль Фрейдин (1878–1941).

Сохранились довоенные дома. Называют их «еврейскими». Мы заходили в эти дома, спрашивали о довоенных хозяевах. То ли люди действительно ничего не знают о тех временах, то ли к нам относились настороженно, не понимая цели наших расспросов, но обстоятельных ответов мы не услышали.

В сентябре 1939 года жители Плисы обсуждали главный вопрос: придут немцы или Советы? Однажды они увидели передовой отряд на крестьянских лошадях, которые ни в какое сравнение не шли с сытой и холеной польской кавалерией. Потом двигались танки настолько запыленные, что трудно было понять, чьи они. По красным звездочкам на шлемах определили – советские. Плисские евреи обрадовались: немцы для них были чем-то очень страшным. В польских газетах много писали об отношении нацистов к евреям. Пресса была на идише.

Иосиф Хаимович Лисиц в предвоенный год работал заведующим отделом агитации и пропаганды Плисского райкома партии.

Рассказывает его сын Лев Лисиц, живущий сейчас в Минске: «До войны партийные работники не обеспечивались квартирами в обязательном порядке. Мы жили на съемной квартире в Лужках. На выходной отец приезжал к нам из Плисы. 21 июня, в субботу, он не приехал домой, а остался ночевать в райкоме партии. Чем это было конкретно вызвано, я сейчас объяснить не могу. Была ли какая-то директива или люди, жившие в приграничных районах, о чем-то догадывались. В первые же часы после того, как по радио сказали, что началась война, вероятно, зная о том, как немцы обходятся с евреями, он сразу пошел по местечку. Отец умел убеждать людей и разъяснял евреям Плисы, что надо сниматься и уходить на восток, а молодым становиться в строй и защищать Советский Союз. Один из тех молодых людей, кто послушал его совета, прошел войну, вернулся в Плису. Искал отца, чтобы отблагодарить его за мудрый совет, который спас ему жизнь. Но отца он не нашел, Иосиф Хаимович Лисиц погиб под Старой Руссой, был пехотинцем, политруком пехотной роты. Он нашел маму и встал перед ней на колени. Таким я их застал, вернувшись из школы.

В этот же день папа приехал за нами в Лужки на подводе, взяв где-то лошадь. И к ночи привез нас в Плису. 23 июня от здания райкома партии уходила машина с документами и нарочным. Эта машина забрала семьи партийных работников. Мама не хотела уезжать, была беременная, боялась, что не выдержит дороги. Папа ругался на нее матом. Я никогда раньше не видел его таким. Мама согласилась уехать и спасла жизнь и себе, и нам – детям.

После войны, в 1948 году, мы вернулись из эвакуации, только уже не в Плису, а в Подсвилье, потому что теперь там находился центр района».

1 июля 1941 года передовые немецкие части вошли в Плису. Чувствовали они себя спокойно, купались в озере, играли на губных гармошках. «Мы еще ни разу не выстрелили», – хвастались они. Через какое-то время арестовали нескольких евреев и заставили их служить переводчиками. Но особой тревоги этот факт не вызвал, идиш схож с немецким, а все арестованные окончили польские школы, где немецкому языку учили на совесть. Большинство еврейских мужчин немцы стали гонять на прокладку дороги. Ничего не платили, но и массовых убийств никто не предвидел.

Осенью 1941 года евреев согнали на пару огороженных улиц, где оккупанты организовали гетто. Центром его стал кирпичный дом, находящийся неподалеку от церкви. Он сохранился до сих пор. Там живут люди, по вечерам на лавочке сидят старики и старухи. Немцы забрали у евреев скот, запретили держать даже кошек. Жестоко преследовали за любые контакты с крестьянами, у которых можно было купить или выменять продукты.

И все же люди старались как-то держаться, надеялись на лучшее. В Песах 1942 года даже пекли мацу из последних остатков муки.

Однажды, весной 1942 года, мужчины, угнанные на строительство дороги, домой не вернулись. Начальник полиции Чеснак и его заместитель Яцына не скрывали своего участия в расстреле мужчин.

...В погожий день 1 июня 1942 года началась ликвидация Плисского гетто. Полицаи врывались в дома, вытаскивали людей на улицы, гнали на площадь и дальше за околицу... А там ожидали своих жертв пулеметы карателей. Очевидцы тех событий вспоминают ужасы, от которых и сегодня становится не по себе. Узников гетто вели на расстрел через местечко, а стариков и старух, которые не могли идти, подвозили к яме на телегах.

Из 419 евреев (плисских и жителей окрестных деревень и местечек), обреченных на смерть, из-под расстрела убежали всего три человека, хотя такие попытки совершали многие. Имя одного из тех, кто сумел спастись, Абрам Генехович. По местному – Бомка. Его скрывали мужественные люди, жившие в фольварке Брыкаки. Потом Генехович ушел в партизаны. Был в действующей армии. После войны вернулся домой и никого из родственников не нашел. Тяжело жить одними воспоминаниями. Абрам Генехович уехал сначала в Польшу, а затем в Канаду.

У Моше Цимкинда в Плисском гетто погибли отец, мать, сестра, брат, родственники. Он чудом остался в живых. Так же, как и Чернэ-Лея Гинзбург (урожденная Гельман). Ее мужа Бориса полицаи заподозрили в связях с партизанами и расстреляли весной 1942 года. Зверюги Чеснак и Яцына всласть поиздевались и над Чернэ-Леей, когда на ее глазах убивали детей. Она умоляла убить ее, но садисты решили повременить.

Моше встретил Чернэ-Лею у разрушенной школы. С трудом уговорил ее спасаться. Решили податься к Степану Метелице. Несколько недель прятались в сарае в его дворе. Но один из соседей служил в полиции. Оставаться было опасно. В Глубокое Моше пробрался вместе с Чернэ-Леей. Какое-то время жили в гетто. Когда Моше понял, что гетто обречено, решил уходить в лес, искать партизан. Чернэ-Лея от горя впала в прострацию и сама пошла под немецкие пули. Моше Цимкинд сумел добраться до леса. Он, как и многие другие евреи-партизаны, больше всего опасался плена. Поэтому припасал гранату-лимонку «для последнего боя», чтобы не даться врагу живым.

Государство не было заинтересовано в том, чтобы сохранить память о людях, погибших в годы Холокоста. Место расстрела плисских евреев после войны продезинфицировали, залили хлоркой. А через пару лет здесь пахали и сеяли. Потом на этом месте был выгул для коров. В середине семидесятых годов, когда строили новую магистраль, решили, что именно здесь отличный песок, необходимый для шоссе. Поставили экскаватор и стали на больших машинах вывозить песок. А то, что он был вместе с костями, никого не пугало. Пожилые люди рассказывали, что на том месте шоссе, где насыпан этот песок, первое время было много аварий. Не знаю, так это или нет, думаю, что легенда. Иначе слишком часто пришлось бы карать Богу людей.

После войны Цимкинд жил в Молодечно, работал рабочим в тресте «Сантехмонтаж». Вместе с семьей уехал в Израиль. Годами вынашивал мечту – поставить памятник на месте расстрела родственников и земляков в Плисском гетто. Объявил сбор денег среди выходцев из Плисы, внес свой вклад. Помогли пятеро сыновей, которые удачно устроились в Израиле. В 1998 году Моше вместе с одним из сыновей полетел в Плису и установил памятник. Помогал его ставить Виктор Метелица, сын скончавшегося несколько лет назад Степана Метелицы, который во время оккупации спас Моше жизнь.

Другой спаситель Моше, Костя Иванкович, причисленный советской властью к кулакам, опасаясь репрессий, после войны, как бывший польский гражданин, перебрался в Польшу.

КОГДА ОСТАНОВИЛИСЬ ОТЦОВСКИЕ ЧАСЫ

Пожилые люди, живущие в маленьких городках, удивительно гостеприимны. Не избалованные вниманием, они рады, что к ним приехали, интересуются прошлым – в нем вся жизнь. Правда, Глафира Ивановна поначалу восприняла меня несколько настороженно: вдруг у ее мужа появились какие-то еврейские секреты. Но после того, как я сфотографировал супругов вместе, несмотря на ее протесты (пускай молодые фотографируются), и она убедилась, что никакого тайного сговора не предвидится, принялась ставить на стол, и до этого момента не пустовавший, одно угощение за другим. Я вполне заслуженно нахваливал их. Глафира Ивановна, довольная, улыбалась и говорила мужу:

– Все мое хвалит, все нравится, – и отправлялась за новым солением, копчением, консервированием.

Михаил Иосифович Эпельман, взволнованный нашим разговором, спросил:

– Вам дома есть, с кем поговорить про евреев?

Я улыбнулся и кивнул головой.

– А я один еврей на все Подсвилье, – вздохнул он. – В пятидесятые годы нас было трое: Вайсман, я и еще один, забыл фамилию.

– У всех троих жены были русские, – уточнила Глафира Ивановна.

– Ее родители не хотели, чтобы она шла за еврея, – сказал Михаил Иосифович.

– Нашел, чего вспоминать, – махнула рукой Глафира Ивановна.

– Она нянечкой в туберкулезной больнице была, а я – киномехаником. Меня сначала в Освею отправили работать. Там после войны все было разрушено. Я стал проситься в другое место, мне предложили Подсвилье – тогда это был районный центр.

– Он у меня хороший, – сказала Глафира Ивановна. – В Москву меня возил к своим родственникам, и так – обходительный.

– Потом мы этот дом построили: просторный, сами видите. Детей подняли. Сыновья живут в Подсвилье. Старший работает на бензовозе, младший – мастер на все руки, за что ни возьмется, все доведет до конца. Печку нам сложил. Помогает с огородом, самим управиться тяжело. Внуки уже взрослые, в Витебске живут, не забывают, приезжают в гости. Один работает на железной дороге. Миша зовут, в мою честь назвали.

– Всем помогли квартиры построить, – сказала Глафира Ивановна. – Он немецкие марки, как узник, получал…

– Вот так и живем, считай, шестьдесят лет вместе…

Я обратил внимание, что в каждой комнате в красном углу висит по несколько икон.

– Он меня не агитирует за свою веру, а я его в свою не зову, – призналась Глафира Ивановна. – На Пасху к нам батюшка приходит, освещает Пасху. Хороший батюшка.

Михаил Иосифович за весь разговор впервые улыбнулся и полушутя пересказал мне разговор со священником.

«Жена у тебя православная, – сказал он мне. – Давай и тебя крестим. Тебе уже восемьдесят шесть лет. Всякое может случиться. Где я тебе раввина буду искать, чтобы по-людски похоронить?»

– Я не согласился, каким родился, таким и помру… – сказал Михаил Иосифович.

На разные темы мы говорили в тот вечер. Но время от времени, казалось бы, невпопад, Михаил Иосифович спрашивал: «Кто твоя жена?», «Ты понимаешь по-еврейски?». Или вдруг сказал: «В Глубоком был один еврей, иногда мы с ним встречались, но он умер». Я понимал, почему Михаил Иосифович задавал мне эти вопросы. Всю послевоенную жизнь он прожил среди белорусов и чувствует себя белорусом. Так же, как белорусами чувствуют себя его дети и, конечно же, внуки. Еврейство осталось далеко-далеко в прошлом. Но иногда всплывают острова этой памяти. И Глафира Ивановна понимает это, чувствует настроения мужа.

– Тебя не забывают, – сказала она. – Из Полоцкого благотворительного центра и посылки передают, и лекарства: ему и мне. И французы к тебе приезжали, кино снимали, ты им рассказывал…

Мне было приятно в этом простом и искреннем доме. Я расспрашивал о детстве, о родителях, о семье. Михаил Иосифович удивленно смотрел на меня и интересовался:

– Кому это интересно? – Но потом подробно рассказывал. – Родился в Борисове в 1924 году. Мама была домохозяйкой, ее звали Белла Нисневич. Папа – Иосиф Аронович Эпельман, работал на фабрике, был мастером цеха. Там выпускали ученические пеналы. Мы жили возле Березины. Дом большой на два хозяина. Нашим соседом был еврей Кузинец. Дедушка и бабушка, родители отца, жили в деревне Рваничская Слобода Червеньского района. Откуда такое название? Наверное, когда-то там селились бедные люди. Правда, мои дедушка и бабушка и их сыновья – мельники, бедняками не были, много работали и жили неплохо.

У меня было три брата и сестра. Старшего звали Соломон, потом шла сестра – Циля, еще одного брата звали Арон. Меня в детстве звали Самуил (Муля), это уже в партизанах я сменил имя и стал Михаилом. Отец ходил в синагогу, а мама, по-моему, никогда там не была. Синагога находилась в старом Борисове. У нас дома на дверном косяке была прикреплена мезуза.

Михаил Иосифович не мог вспомнить, как она называется, и я помог ему.

Он покачал головой и сказал:

– Первое детское воспоминание, как отец учил меня целовать пальцы и прикладывать их к мезузе. А я забыл, как она называется... Дома разговаривали на идише, – продолжил Эпельман рассказ. – Но я ходил в белорусскую школу, она рядом была. Так что дома я говорил на еврейском, в школе – на белорусском. До войны окончил неполную школу. Мне было около семнадцати лет. Старший брат Соломон окончил школу, прошел фабрично-заводское обучение и поступил в политехнический институт. Его призвали в армию еще до войны, он служил в Литве. Циля окончила школу и поступила в медицинский институт. Арон погиб до войны, нырял с друзьями, прыгнул в Березину и ударился головой о дно. Это было в 1940 году, ему исполнилось 18 лет.

Война рассекла жизнь Михаила Иосифовича, его ровесников, всего поколения на две части. В одной остались большие семьи, шумные родственники, вера в добро, другая – начиналась со слез по погибшим, с обманутых надежд, и все же – с желания жить, любить, растить детей.

– Я хорошо помню день 22 июня 1941 года, – сказал Михаил Иосифович. – Мама поручила мне купить керосин. Ларек был на той стороне Березины на Базарной площади. Я купил керосин, возвращаюсь домой, вижу у калитки стоит мама и плачет. «Чего ты плачешь?» – спрашиваю. Она сказала: «Война началась». Соломон уже служил в армии, и она думала, в первую очередь, про него. Никто не понимал тогда, что войны хлебнут все: и старые, и малые. Назавтра возле магазина уже стояла очередь за хлебом, и немецкий самолет летал над городом. По нему стреляли, но не сбили. Родители сразу решили: «Будем уцякаць». Отец взял лошадь на заводе, у нас корова была, мы привязали ее к повозке и поехали: мама, папа, я и Циля. Это было где-то 27 или 28 июня. Отъехали от Борисова километров сорок-пятьдесят. Немцы ночью сбросили десант и перерезали дорогу. Поднялась паника, и родители решили не ехать дальше на восток, а повернуть в Рваничскую Слободу. Там жили два брата отца – мельники. Одного звали Эля, а второго – Абрам. Думали, что вместе будет легче выжить. Люди говорили, что в деревнях немцы не будут трогать людей и бомбить деревни не будут. В Рваничской Слободе жило человек сто, может больше, из них человек тридцать было евреев. Мы прожили в деревне, наверное, с месяц.

Несколько эпизодов из большого рассказа Михаила Иосифовича остались в моей памяти особняком. Не хотелось верить, но мне рассказывал человек, прочувствовавший все это на себе, рассказывал чуть ли не со слезами на глазах.

– Был теплый летний день. Мы с отцом с утра ушли в поле. Пришел один местный мужчина и говорит: «Идите домой, приехал немец, будет вас отправлять в Червень». Я сказал отцу: «Не пойду, останусь здесь». «Нельзя так, – ответил отец. – Раз приказывают, надо идти». Пришли мы в Рваничскую Слободу, узнали, что немец приехал за нами на лошади, разрешил брать с собой – сколько унесем. А до Червеня 35 километров. Взяли самое необходимое. Немец сел на повозку, не разрешил нам положить к себе свои пожитки и погнал нас.

– Один немец гнал тридцать евреев? – переспросил я.

– Да, – ответил Михаил Иосифович.

– И полицаев не было? – уточнил я.

– Еще не было у нас полицаев.

– И вы не пытались убежать?

– А куда бежать? Шли не только мужчины, но и дети, старухи…

– Ваш отец, его братья-мельники, другие мужчины могли этого немца скрутить в два счета, – сказал я.

– Могли, конечно, – ответил Михаил Иосифович. – Если б знали, чем все закончится. Но отец до последней минуты не верил, что немцы будут расстреливать евреев. И другие не верили. И закона они боялись больше, чем вооруженного немца. Все евреи из деревни пошли в Червень, никто не убежал, даже попытки такой не сделал. Если б люди знали, что немцы делают с евреями… – еще раз повторил Эпельман. – Но власти молчали, а старики вспоминали Первую мировую войну – с мирными жителями тогда немцы не воевали.

– Как сегодня помню, – сказал Михаил Иосифович. – Почти у самого Червеня выстроились люди вдоль дороги и смотрели на нас, а одна баба, я бы ее сейчас прибил, кричала вслед: «Ага, няма больш вашага Сталина».

Никто из жителей Червеньского района тогда не знал страшного слова «гетто». И вряд ли могли предположить, что из-за стремления к власти, к наживе, или из чувства мести некоторые из бывших соседей пойдут в полицию, будут доносить, убивать.

– Привели нас к райисполкому, – продолжил рассказ Михаил Иосифович. – Загнали в подвал, а там маленькое окошечко и решетка. У входа стоял молодой немец с березовой палкой. Он бил всех подряд палкой по голове. На меня как зарычит: «Чего смотришь?» и ударил. Я чуть сознание не потерял. В подвале мы сидели примерно полдня. Потом всех стали сгонять в гетто. Русских переселили в еврейские дома, а нас загнали по пятьдесят человек в один дом. На полу места не было, где прилечь.

Червеньское гетто находилось в домах по улицам Грядка и Советской.

– Кушать нечего. Давали в день по сто пятьдесят граммов хлеба пополам с опилками, – продолжил рассказ Михаил Иосифович. – Работали: торф копали на болоте. Немцы и полицаи издевались над нами, как хотели. Женщин заставляли вилками вырывать траву между булыжниками на мостовой. Гетто было огорожено колючей проволокой, его охраняли полицаи. Когда мы работали на торфе, охранял нас один полицай. Только куда мы убежим? Кто и где нас ждал? Морозы стояли страшные. Уйти в лес можно было. Но замерзнешь за одну ночь, и расстреляют в гетто всю семью. Слышали мы про расстрелы в других местечках, но отец все равно никому не верил. Он говорил: «А за что нас убивать?» В гетто приходили полицаи, забирали по несколько человек и уводили на работу. Меня полицай отводил в воинскую часть, я с немцем дрова пилил. Не знаю, почему не могли отдать эту работу двум евреям. Я хорошо говорил на идише, и немец доволен был, что я его понимаю, и он понимает меня. Он мне сказал однажды: «Ты думаешь, мы виноваты, что над вами издеваются? Это Гитлер виноват». Этот немец подкармливал меня. Однажды полицай не пришел за мной в воинскую часть. Возвращался я сам в гетто. Иду по тротуару, навстречу два полицая. Повязки у них белые на левой руке, и на повязке латинская буква «Р». У меня на правой руке белая повязка и на ней шестиконечная звезда. Один полицай командует мне: «Стой. Чего идешь по тротуару? Не знаешь, что должен посередине дороги идти? Там, где скот ходит. Пошли в комендатуру». Если в комендатуру заведет, – думаю я, – немец обязательно прикажет: «Шисен, расстрелять». Я стал проситься: «Дяденьки, я же не знал. Больше никогда не пойду». И на колени бросился. Второй полицай говорит: «На кой… он тебе сдался». И на меня: «П… домой». Я побежал.

…Зима перевалила за половину. Узники гетто надеялись и просили Бога, чтобы их дети дожили до теплых дней. Даже у стариков улетучились последние иллюзии, и все понимали: спасение нужно искать в лесу или у тех, кто рискнет спрятать евреев.

Но даже когда 1 февраля 1942 года в 6 часов утра в гетто приехало на санях много немцев и полицаев, и на каждом возке лежала лопата, и было понятно, что будут расстреливать, нашлись люди, которые снова стали говорить: «Нас не тронут. Возьмут молодых на работу, а нас оставят. Кому мы нужны?» До этого не раз в гетто приезжали немцы и полицаи, отбирали десять-пятнадцать молодых ребят, увозили их, якобы на работу, правда, обратно никто не возвращался, и люди только догадывались, что молодых ребят расстреляли. Отец Михаила Иосифовича тоже сказал: «Возьмут молодых». Он замкнул сына в сарае. Туда же успел заскочить еще один парень из Польши.

– Сидим в сарае, слышим, стучат по замку прикладом или топором, – вспоминает Михаил Эпельман. – В углу сарая были сложены дрова, мы за ними спрятались. Немец сбил замок, открыл дверь и вошел в сарай. Пописал на дрова и закричал: «Евреи, выходи». Мы замерли. Немец развернулся и ушел.

Старый сарай стоял близко у дороги. Между досками были большие щели. Я видел, как гнали евреев, как били палками тех, кто не хотел идти.

Даже отец Михаила, когда увидел, что всех узников гетто стали выгонять на улицу, понял: надеяться больше не на что – впереди только расстрел. Отец, мать, сестра Михаила и еще одна семья – сапожника, залезли на чердак и затащили за собой лестницу.

Сегодня никто не скажет точное число расстрелянных евреев – узников Червеньского гетто. Марат Ботвинник в книге «Памятники геноцида евреев Беларуси» (Минск, «Беларуская навука», 2000), основываясь на архивных документах, описывает этот страшный день: «На улице Замковой (Глинище) была вырыта большая яма, к ней пригнали евреев. К могиле подгоняли по 30 – 40 человек, раздевали до нательного белья и расстреливали. В расстреле и истязаниях евреев активно участвовали полицаи Шилов, Размыслович, Лунец. Замучено и убито свыше 2000 (1500) евреев, большинство стариков, женщин, детей (Архив Яд Вашема, ф. М 33, ед. хр. 435, л. 14)».

– Все утро мы просидели в сарае, – рассказывает Михаил Эпельман. – Слышали, как по хатам ходили полицаи, наверное, золото искали. Потом все стихло. Из сарая надо было выбираться. Мой напарник говорит: «Давай залезем в хату, возьмем хлеба, его не успели раздать, и полезем под печку, там пересидим». Рядом находился дом, в который привозили хлеб для узников гетто, там хранился запас на весь день. Я ответил, что за хлебом пойду, а под печкой оставаться не буду. Надо быстрее уходить отсюда. Мы вышли из сарая. Смотрю: отец лестницу спускает с чердака. И все по ней сошли на землю. Мы к лесу побежали, наверное, нас заметили, и слышно было, как стреляли. Я с отцом впереди бежал, мама с сестрой – сзади. Мы думали, что они бегут за нами. А они свернули и выбрались на дорогу. Ехал по дороге человек на лошади, увидел их, соскочил с саней и сорвал с них повязки узников гетто. Они забыли их снять.

Ноги сами привели нас в Рвановичскую Слободу. Мать с сестрой пришли туда раньше нас – днем. Люди видели их. Я с отцом до ночи прятался в лесу. Решили пойти на хутор, в двух километрах от деревни. Там жила знакомая отца. Она приняла нас. Но кто-то выдал. Назавтра – смотрю в окно – полицай идет. Мы спрятались в подпол. Полицай зашел в хату и говорит: «Манька, у тебя жиды хаваются». А она отвечает: «Погляди под юбку, может, сидят». Она на стол бутылку самогона поставила, закуску, а потом спрашивает: «А что бы ты делал, если бы их поймал?» Полицай отвечает: «А на что они мне сдались?» И ушел. Мы остались на хуторе. Пару дней пробыли. Опасно было оставаться. Отец с мамой уходили в лес и только ночью возвращались в дом. Сестра не похожа была на еврейку, она скрывалась у человека, который был связным в партизанском отряде. Всем говорил, что пришла его дальняя родственница. А я сразу в лес ушел, вечером подойду к какой-нибудь деревне, постучу в крайний дом: кто кусок хлеба даст, кто сала. Никто не выдал, хотя многие знали, кто я. Иду однажды, смотрю: стежка в снегу вытоптана. Пошел по ней, уперся в дом. Лесник жил. Я зашел к нему: «Может, покушать дадите?» Он накормил меня. Я спросил: «Вы знаете, где партизаны?» Он вдруг отвечает: «Я им хлеб пеку». У меня такая радость. «Иди в пуню на сено, ложись спать, а утром рано, если я не приду, уходи».

Утром 10 апреля 1942 года приходит за мной лесник и говорит: «Пришли партизаны». Захожу в дом, стоят двое в полушубках. Один с автоматом, другой – с винтовкой.

– Будешь Родину защищать? – спрашивают.

– Буду, – я от радости даже закричал.

– Пошли с нами.

Думаю, приведут, дадут поесть, я на печь залезу и погреюсь. Приводят в лес, горит костер, шесть человек и я – седьмой. Весь отряд был. Командир Костенко спрашивает:

– Ты с оружием знаком?

Что я буду врать?..

– Нет, не знаком.

– Ну-ка, объясните ему.

Показали мне оружие. Так я стал партизаном.

Сестра тоже попала в отряд. А отца с мамой не брали. Возраст, оружия нет, будут только обузой – так считало руководство. А куда им податься? Вот они и были возле отряда в лесу.

Однажды нас шло восемь партизан через деревню. Видим, в одной хате лампа горит. Тогда люди не зажигали ламп, керосина не было. Нам кричат: «Стой». Поняли: там полицаи. Стали отходить к лесу. Одного из наших нет. Его из-за линии фронта прислали. Позже, когда образовалась партизанская бригада «Разгром», он стал комиссаром. Оказалось, спрятался в укрытии. Но мы подумали, что его взяли в плен и он на нашу базу может привести немцев. Возвращаться туда было опасно.

Отца с мамой после того дня я больше не встречал. Потом, случайно, увидел отцовские карманные часы. Я ошибиться не мог – это точно были его часы. Они лежали на нарах, рядом со мной, на месте, где спал мой сосед.

Я все события сопоставил и понял, отца с мамой убили в тот день сами партизаны. Испугались, что немцы и полицаи устроят в лесу облаву, найдут их и они покажут, где находится наша база. Убил их, по приказу командования, мой сосед по землянке.

– Что было дальше? – осторожно спросил я.

– Надо было молчать, – ответил Михаил Иосифович. – А то и меня убили бы. В лесу всякое случалось. Я только сестре сказал про часы. Она в то время была в отряде. И сестра мне сказала: «Молчи».

Этот эпизод, рассказанный Михаилом Иосифовичем, я вспоминал чаще других. Пытался представить, что чувствовал Эпельман, его сестра и не мог этого сделать. Воображения не хватало.

После затянувшейся паузы Михаил Иосифович сказал мне:

– А что, было бы лучше, если бы погиб я, сестра? Отца с мамой мы спасти не могли. Нам надо было жить… – я чувствовал, что эта тема не дает ему до сих пор спокойно спать и он пытается оправдаться, в первую очередь, перед самим собой. Отцу не было шестидесяти, а мама была намного моложе отца…

Михаил Иосифович Эпельман в бою был храбрый солдат. Никто из собратьев по партизанской борьбе не мог сказать, что он когда-нибудь прятался за чужие спины.

В книге «Суровая быль» командир партизанской бригады «Разгром», в послевоенные годы министр легкой промышленности Белорусской ССР Иван Леонович Сацункевич, написал: «Едва ли не с первых дней организации отряда «Разгром» пришли туда брат и сестра Эпельманы. Михаилу было лет шестнадцать. Рослый, сильный, он сразу же стал равноправным бойцом. 20-летняя Циля взяла на себя хозяйственные заботы молодого отряда. Она, недавняя студентка, не чуралась никакой работы. Вскоре Анна Ивановна, как стали ее называть в отряде, пользовалась непререкаемым авторитетом доброй хозяйки (Минск, 1975 г., «Беларусь»).

Михаил Иосифович достал из шкафа справки из Национального архива Беларуси. На пожелтевших листах пару десятков лет назад был напечатан текст на пишущей машинке. Буквы от времени стали чуть видны, а сами листки на изгибах протерлись. Справки много раз читались. Во всяком случае, Михаил Иосифович знает их содержание наизусть и помогал мне разобрать непонятные слова.

«В документах Белорусского штаба партизанского движения имеются сведения о том, что Эпельман Михаил Иосифович, 1924 г.р., с 10 апреля 1942 года по июль 1944 года числился рядовым бойцом отдельного отряда «Разгром» Минской области, затем отряда «Разгром» бригады «Разгром». 25 мая 1944 года Эпельман командованием отряда «Разгром» был представлен к ордену «Красной звезды».

Приказом начальника …от 12 июля 1944 года по вышеуказанному представлению был награжден медалью «Партизан Отечественной войны 1 степени».

Краткое описание боевого подвига.

Товарищ Эпельман Михаил Иосифович за время пребывания в партизанском отряде участвовал в его боевых операциях, в подрыве железнодорожного полотна четыре раза, где подорвано 307 рельс, движение поездов приостановлено на 65 часов. Участвовал в разгроме двух вражеских гарнизонов Пересаны Борисовского района и Заречье Смолевичского района, где убито и ранено 50 гитлеровцев. Особо отличился 25 апреля 1944 года в огневом налете на вражеский эшелон на перегоне Смолевичи – Колодещи, где он, будучи вторым номеров бронебойщика, в ночное время подбил паровоз, в результате был разбит паровоз – 24 платформы, 26 автомашин, убито и ранено гитлеровцев более 50. Движение поездов остановлено на 63 часа. 14 мая 1944 года в разгроме вражеского гарнизона Заречье Смолевичского района – метким огнем… разбил противника, пытавшегося устроить засаду во время отхода партизан, что обеспечило успех операции».

Эпельман ушел в другую комнату, а через несколько минут вернулся в пиджаке, на котором в два ряда висели медали и орден «Отечественной войны».

– Это юбилейные, – сказал он. А потом дотронулся пальцами до партизанской медали и с каким-то особым чувством сказал: – Это – боевая. В Подсвилье осталось пять ветеранов войны, из них половина не слышали, как пули свистят.

– Как к вам относились в партизанском отряде? – спросил я.

– Мы сплоченные были. Антисемитизма в отряде не было. Никто ни меня, ни сестру никогда жидами не назвал.

Михаил Эпельман и его сестра принимали участие в партизанском параде, который состоялся в освобожденном Минске в 1944 году.

– Я после войны киномехаником работал, часто крутил документальный фильм про партизанский парад. Там впереди колонны партизан идет козел. Я участвовал в параде и козла не видел.

Наверное, все-таки домашнее животное как-то попало на парад, но Эпельман его не заметил.

Перед парадом партизаны в «Парке Челюскинцев» оставили все боеприпасы и с незаряженным оружием прошли по площади мимо трибуны у Дома Правительства.

А после парада им дали американскую тушенку и одежду, которая тоже пришла от союзников.

Партизанский отряд был расформирован. Надо было решать, что делать дальше. Сестра вернулась в медицинский институт, чтобы продолжить учебу. А Михаил Эпельман отправился в военкомат. Его направили в 51-й батальон войск МВД. В нем служили девушки и восемь партизан из бригады «Разгром». Стояли на постах, охраняли военные объекты...

9 мая 1945 года в Минске из динамика, который был установлен на железнодорожном вокзале, Михаил Иосифович услышал голос Юрия Левитана, который сообщал о победе над Германией.

Потом была дальнейшая служба в армии. Демобилизовали только в 1949 году. Хотел Эпельман поехать в Москву, где жил его старший брат Соломон, прошедший всю войну от звонка до звонка и работавший на оборонном заводе. За москвича вышла замуж и сестра Циля. Но Михаила Иосифовича в столице не захотели ставить на военный учет. Наступили антисемитские времена, евреев собирались выселять из городов России, а не то, что прописывать в столице. Эпельман вернулся в Минск и поступил учиться в годичную школу киномехаников. Потом была работа киномехаником, киномастером.

...От Михаила Иосифовича я вышел, когда небольшой городской поселок Подсвилье ждал наступление ночи, чтобы, отложив все дела, успокоиться до утра. Моросил мелкий дождь, и на улицах, которые и так немноголюдны, я не встретил ни одного прохожего. Лишь, как маяк, вдалеке горела реклама магазина, в котором можно было купить все для автомобиля. И реклама, и магазин, и строящийся рядом трехэтажный дом его хозяина еще несколько лет назад казались чужеродными в этом маленьком населенном пункте. Но сейчас многое изменилось.

Я шел на железнодорожную станцию, чтобы продолжить свое путешествие. Поезд на Лынтупы был в час ночи. Михаил Иосифович Эпельман и его жена Глафира Ивановна знали об этом и не хотели меня отпускать.

– Ну, куда вы пойдете? – говорила она. – Еще перекусите, выпьем по рюмке.

– До станции километра два. Как я ее найду? – отвечал я.

– У нас одна дорога, – сказал Михаил Иосифович. – Не собьетесь.

…Я не обратил внимания, как прошел по ночной незнакомой дороге. Впереди были кирпичные казармы, построенные еще в польское время. Они пустуют много лет, хотя можно было найти им и лучшее применение. А за ними – железнодорожный вокзал. В зале ожидания я был единственным пассажиром. Уселся на деревянные скамейки, выкрашенные в синий цвет, и еще раз вспомнил гостеприимных хозяев и весь многочасовой разговор.

***

Дождь не успокаивался. Пробежав по перрону, я уселся на поезд, который шел из Витебска в Лынтупы. В Подсвилье он останавливается на одну минуту.

Добраться до Лынтуп тяжело. Поезд, отмечающийся на каждом полустанке, приходит сюда рано утром, а уходит – ночью. Да еще рейсовый автобус раз в день может отвезти вас в районный центр – Поставы. До райцентра 40 километров, до областного центра – 292. А вот до границы с Литвой рукой подать – всего четыре километра. Поэтому, прежде чем продать железнодорожный билет, у вас спросят, к кому едете, зачем, есть ли разрешение. А на станции тут же подойдет пограничник, представится и попросит документы для проверки.

Узнав, с какой целью я приехал в Лынтупы, пограничник вначале удивился, а потом подробно объяснил, что вначале лучше зайти в сельсовет, а потом уже встречаться с людьми. Время было раннее, до начала рабочего дня оставалось несколько часов, дождь не прекращался, и на железнодорожной станции мне предложили чаю.

ХРАНИТЕЛЬ ПАМЯТИ

Лынтупы – одна из старейших железнодорожных станций в Беларуси, ей больше 110 лет. Около здания недавно установлен бюст первого ее начальника инженера-изобретателя Болеслава Яловецкого. Но сегодня у железнодорожной станции Лынтупы не лучшие дни. При Советском Союзе здесь ходили поезда, следовавшие в Вильнюс, и место это было многолюдное. А сегодня тишина и покой.

И в самом городке тишина и покой. Порой кажется, что само время останавливается здесь на отдых.

Изредка кто-то проедет по центральной улице на велосипеде, и только ближе к обеду начинают мелькать легковые машины, в основном, с литовскими номерами.

И хотя городскому поселку более 550 лет, старых зданий в Лынтупах сохранилось мало. В 1944 году, когда советские войска освобождали эти места от немецко-фашистских захватчиков, городок был серьезно разрушен. И потом, в годы восстановления и социалистического строительства, архитектурный облик городка менялся не в лучшую сторону. И все же Лынтупы сохранили привлекательность, которой прежде отличались многие белорусские, литовские и польские местечки.

В каждом из этих местечек есть свои легенды, достойные пера хорошего писателя. Есть такая легенда в Лынтупах. Она касается дворца Бишевских. Построил его Юзеф Бишевский, богатый помещик, которому принадлежало два спиртзавода в Лынтупах и Свири, для своей пассии – французской актрисы. Влюбился в нее в Париже. Актриса поставила пану условие: будет у тебя дворец, будет продолжение романа... Юзеф скоренько построил дворец с парком и прудом, с мостами и террасами. Француженка приехала, стараний его не оценила и укатила обратно в Париж. Юзеф так и остался холостяком.

В 1939 году, когда Красная Армия вошла в Лынтупы, помещик уехал отсюда. Впрочем, и прежде большую часть времени жил он не в Лынтупах, а в Вильно, а сюда приезжал лишь давать ценные указания.

Так это или не совсем так, но сегодня дворец Бишевских пришел в окончательное запустение и печально смотрит на мир пустыми глазницами окон, пруды заросли, их давно никто не чистит, арочный мост нуждается в реставрации. Правда, совсем недавно интернет сообщил, что дворец Бишевских захотел выкупить российский предприниматель и он готов вкладывать деньги в реставрацию памятника архитектуры.

Центр Лынтуп – бывшая рыночная площадь, на которой не только проходили ярмарки – они были каждый вторник – это место, где встречались представители разных религий, а костел и синагога, днем и ночью, смотрели друг на друга. Костел сохранился, от синагоги следа не осталось. Ее взорвали немцы в 1944 году, когда отступали, а потом люди растащили кирпичи для строительства фундаментов и сараев. После войны нужно было строиться, материалов не хватало.

Синагога разделила участь евреев Лынтуп. Или наоборот: евреи Лынтуп разделили участь своей синагоги. И сегодня только по воспоминаниям старых людей можно воссоздать ее облик: двухэтажная, кирпичная. На первом этаже молились мужчины, на втором, как и положено, женщины. Раввин был из приезжих. Его жена держала небольшой магазин, в котором торговала дрожжами. Раввин ей помогал, ездил за товаром в Вильно или на железнодорожной станции встречал его. По другому прожить было трудно: жалования, которое выплачивала община своему раввину, хватило бы только на скудную еду. Еще надо было детей ставить на ноги.

В синагоге на втором этаже работала школа. С утра еврейские дети учились в польской школе, проходили общеобразовательные предметы, а после обеда – шли в еврейскую, где учили древнееврейскому языку, истории еврейского народа. В школе работал единственный учитель, тоже не из местных, приглашенный общиной. Это был пожилой человек, без семьи, живший здесь же в синагоге.

Рыночная площадь Лынтуп и сегодня притягивает взор своим колоритом. Особенно выделяются два старых польских дома, в которых находятся «Кавярня» и хозяйственный магазин.

В конце XIX века из 685 жителей Лынтуп евреев было 238. Потом их количество сократилось, особенно в Первую мировую войну. Евреев выселяли из прифронтовой зоны. Царское правительство считало, что они шпионят в пользу Германии. Никаких фактов не было, но в наветы поверить легче, чем в бездарность собственных генералов. И все же евреи, ко времени окончания Первой мировой войны, составляли немалый процент населения Лынтуп.

Мне повезло: я встретился с коренным жителем Лынтуп, рожденным в 1918 году, Залманом Хаимовичем Кацковичем. В 92 года он обладает феноменальной памятью, называет фамилии, имена людей, с которыми встречался в довоенное время.

«Мой отец Хаим Кацкович скупал лес и делал шпалы для железной дороги. За переездом у него была мастерская», – рассказал Залман Хаимович.

Когда-то его родным языком был идиш, он прекрасно говорил попольски, общался на литовском. Со мной Кацкович разговаривал на русском языке, в который вкраплялись белорусские слова, и чувствовался еврейский акцент. Я предложил ему разговаривать на идише, но Залман Хаимович ответил, что уже давно ни с кем не говорил поеврейски и придется вспоминать многие слова.

«Мама держала пекарню, – продолжил Кацкович свой рассказ. – Пекарня была у нас дома. Дом был большой, находился на рыночной площади, около костела. Там и лавка была. Пекли хлеб и тут же продавали его еще горячим. Работница у нас была наемная – полька, и сестра отца помогала, ее звали Хана. А потом моя сестра Рива подросла и тоже стала помогать маме. В день выпекали, наверное, сотню булок. И черный, и белый хлеб, и булочки маленькие, и халы к субботе.

В нашей семье было девять детей. Большие семьи не были редкостью для Лынтуп. Люди понимали, что счастье в детях, и имели этого счастья столько, сколько давал им Бог. Весело было дома. Всегда шумно, друзья приходили, знакомые.

Старший брат выучился и стал работать бухгалтером. Его звали Давид. Потом по возрасту шла сестра Рива. Я был третьим ребенком в семье. Родился в деревне Теплечи, от Лынтуп четыре километра. Еще продолжалась война. Немцы выгнали в Теплечи всех жителей Лынтуп на заготовку леса. Там в деревне родители и жили. В это время мама меня родила.

А следом за мной появились на белый свет еще шестеро братьев и сестер. Учились, в школу ходили.

– Ходил ли я в синагогу? – Залман Хаимович от удивления даже повторил мой вопрос. – Как не будешь ходить? Отец был старостой в синагоге. Все ходили. Праздники справляли. Каждый день были и утренние молитвы, и дневные, и вечерние. Многие старики проводили в синагоге целый день, только кушать ходили домой. Я ходил молиться не каждый день. В синагоге справляли мою бармицву, отмечали совершеннолетие, меня впервые вызвали к Торе. Большой праздник был. Жизнь евреев местечка в те годы, когда я был маленьким, так или иначе, но вращалась вокруг синагоги. Синагога, рыночная площадь были не только географическим центром. Здесь решались судьбы людей, обсуждалась их жизнь, они получали необходимые советы, наставления. Рыночная площадь давала работу и заработок.

...Залман Хаимович живет с женой Марией Кононовной в красивом и просторном доме по улице Марата Казея. Их браку больше шестидесяти лет. Марии Кононовне – 85. Своего мужа она ласково называет: «Мой дедушка». Мария Кононовна приехала в Лынтупы после окончания Минского технологического института работать на спиртзавод. Познакомилась с Залманом Хаимовичем. Поженились. Уже дети в солидном возрасте. Частенько приезжают из Минска. Мария Кононовна сказала: «Мне все завидовали, говорили: с мужем повезло».

Их дом, построенный в середине 60-х годов, находится недалеко от бывшей рыночной площади, рядом с тем местом, где до войны стоял отцовский дом Залмана Хаимовича. Раньше эта улица называлась Подбродской. По соседству с ними дом из красного кирпича, в нем сейчас находится аптека, но даже по внешнему виду можно определить, что это довоенный дом.

«Еврейский дом, – подтвердил Кацкович. – Здесь Гилинские жили, построили дом в середине 30-х годов. Жена торговала в магазине, он заготавливал яблоки.

– Кого еще из довоенных жителей можете вспомнить? – спросил я.

Залман Хаимович стал перечислять:

– Сапожников у нас было трое, портных – тоже трое. Им привозили материал, и они шили костюмы, платье. Было два кузнеца-еврея – Меер и Пинке. Меер был хорошим кузнецом, к нему все жеребцов гнали, он подковывал их. Кузнецы раньше сами все делали: и подковы, и колеса, и рессоры. Лынтупский извозчик ездил в Вильно, товар привозил. Была железная дорога, по ней можно было быстрее привезти, но на извозчиках тоже возили. Так было выгодней. Люди умели считать деньги. Стекольщик был, по деревням ездил окна стеклил. А в свободное время играл на скрипке. Если надо! Каждый день же играть нечего! – в уточнении Кацковича чувствовалась суть местечка, с его отношением к культуре, которая считалась несерьезным занятием, с отношением к самой жизни – мужчина должен зарабатывать деньги, этому посвящать все время или он несерьезный человек. Залман Хаимович сделал небольшую паузу, а потом продолжил: – Стекольщика-скрипача звали Шмулка Хаймович. На свадьбы, на праздники, на любое веселье – его звали. Он очень хорошо играл, два сына у него было, тоже музыканты.

Лынтупы за свою историю входили с состав Великого княжества Литовского, России, Польши, Советского Союза, Беларуси, но всегда оставались приграничным местечком. Приграничная жизнь сформировала, как теперь говорят, менталитет. Люди свободно разговаривали на нескольких языках, занимались приграничной торговлей, нередко обходя законы и одной, и другой страны, умели ладить с пограничниками и таможенниками, которые здесь считаются «первыми» людьми.

Сменились поколения, но и сегодня многие живут по этим правилам. В Лынтупах нередко можно встретить легковые машины с номерами сопредельного государства. В экономическом плане им есть, чем заняться на территории Беларуси. И жители Лынтуп частые гости на литовской стороне. Тоже ездят не с пустыми руками.

С 1921 по 1939 год Лынтупы находились в составе Свинцянского повета Польши. Вспоминая те годы, Залман Хаимович рассказал:

– При Польше случались конфликты поляков с евреями. Были «эндеки» – молодежная польская организация, они не любили евреев. Но в Лынтупах «эндеков» было мало, здесь тихо было. А в Вильно евреи давали отпор «эндекам». Особенно умели за себя постоять евреи-мясники, крепкие ребята, никого не боялись.

В Лынтупах было три еврея-мясника. Они держали магазинчики, ледники. В ледники загружали лед. Под весну резали его кубами на реке или озере и загружали в ледник, потом прикрывали соломой, и лед лежал все лето. Такими были холодильники того времени, в которых хранили мясо.

В польских магазинах торговали свининой, колбасами. В еврейских – продавали кошерное мясо.

В Лынтупах были коммунисты. Собирали молодежь, митинговали. Когда на коммунистов начались гонения, они ушли в подполье. Главным коммунистом в Лынтупах был еврей Маубе Пинкос, его при Польше посадили в тюрьму. Он сидел в Березе-Картузской около Бреста.

Я окончил семь классов в 1935 году, – Залман Хаимович поднял палец кверху и сказал это с уважением к своим семи классам. – Тогда считалось – хорошее образование. Потом стал работать у купца Кивеля Сосинцовича. Он имел в Лынтупах оптовую продажу бензина, керосина, мази колесной, цемента, суперфосфата, муки пшеничной, ржаной, сахара – все у него было. Было три брата Сосинцовичей – богатые люди. Они владели тремя складами в Лунтыпах и Швенченисе. Поездами к ним приходили товары. На этой базе я работал. Отпускал товар по магазинам, кто за деньги брал, кто – в долг.

Евреи по субботам не работали. Если приходил вагон в воскресенье, то поляки разгружали его только после обеда. До обеда они в костеле молились.

Евреи разговаривали на идише, но польский знали. Поляки говорили по-польски, но идиш понимали.

Все мои братья и сестры окончили по семь классов. И все в Лынтупах жили. Крепкие семьи были. Держались один за одного. Только сестра вышла замуж и переехала в Литву, там они магазин открыли.

В 1939 году Красная Армия вошла в Лынтупы тихо, без выстрелов. Был какой-то митинг на площади, люди поговорили о новой жизни и разошлись. Евреи приняли Красную Армию по-разному. Кто-то с радостью, кто-то с тревогой, – вероятно, последние слова Залман Хаимович сказал о своей семье. – Но никакой паники не было. Частные магазины стали закрываться сами по себе, товаров не хватало, нечего было продавать. Правда, мясные магазины еще оставались. И пекарня наша тоже работала при Советах. Отец держал наемных рабочих, поэтому мастерскую пришлось закрыть. Он стал помогать маме в пекарне. Ездил, зерно покупал, потом отвозил его на мельницу в Ольшево около Свири. Там река и на ней мельница стояла.

До 1939 года две мельницы было в округе, одну – еврей держал, он же занимался электричеством и свет давал в Свирях. Это местечко в двадцати километрах от нас. Богатый был человек. Всякие новые дела придумывал. После 1939 года я про него больше ничего не слышал.

Лынтупскую молодежь стали призывать в Красную Армию. Мне по возрасту не хватало несколько месяцев, и я ждал своей очереди. А у брата Давида было больное сердце, и его от армии освободили.

Синагогу при Советах не тронули, и костел никто не закрывал, молись – сколько хочешь. Так мы жили после 1939 года.

Из евреев Лынтуп войну пережили единицы: молодые, сильные, не обремененные семьей, детьми, – те, кто не очень задумывался, что будет с престарелыми родителями. Это помогло им выжить. Основная масса людей осталась на оккупированной территории. Фашисты действовали быстрее, чем взвешивали все «за» и «против» лынтупские евреи.

– Я был на базе в первый день войны, – продолжил рассказ Залман Хаимович. – Разгружали вагон с водкой. Его отправили к нам еще до начала войны. Местные хулиганы подошли и говорят мне: «Давай водку». Я ответил, что это не мое и я не могу ничего дать. Они стали угрожать: «Завтра мы с тобой разберемся». От польских беженцев все знали, как немцы относятся к евреям.

Я назавтра друзьям говорю: «Давай уедем отсюда». Мы сели на велосипеды: Абрам Цинман, с ним ехала его девушка Соня Рудницкая, Моше Сондек и я. Доехали до Мяделя. Думали, там переждем, пока фашистов отгонят. Слышим, немцы бомбят, на третий день взяли Лынтупы – значит, надо дальше уезжать. Добрались до старой границы 1939 года. Там стоял красноармеец и не пускал нас ехать в Россию. Такой приказ у него был. Рядом находился дом. Мы зашли в дом, там бабка хорошая жила. Она говорит: «Детки, ложитесь, отдыхайте, моя дочка у них работает в штабе. Они после обеда сами будут удирать». Она нас накормила картошкой, огурцами, не взяла ни копейки. И после обеда мы поехали на Витебск. Из Витебска на Ярцево, на Вязьму. Там попали в состав для беженцев. Доехали до станции Кинель, это за Куйбышевым. Денег нет, есть нечего. Правда, два раза нас покормили на пунктах для беженцев. Пошли мы в военкомат, говорим: «Забирайте нас в армию». Военком посмотрел документы – «западники», сказал, что не имеет права, есть приказ – не брать «западников» в армию. Военком посоветовал идти в колхоз: будете работать – будут кормить. Позвонил председателю колхоза, тот прислал за нами подводу.

Мы работали, нас кормили. В армию так и не взяли. Моше Сондек уехал в Самарканд и там умер от малярии.

Кроме нас из Лынтуп успели уйти на восток человек десять.

Залман Хаимович, подробно рассказывавший о довоенной жизни, о соседях, даже о странствиях в первые дни войны, замкнулся и с трудом произносил слова, когда я спросил у него, что происходило в это время в Лынтупах.

– Не было здесь меня, – ответил он.

– Но вы вернулись в 1946 году, вам рассказывали.

– Немцы без боя вошли в местечко. Первое время они не трогали евреев, да и вообще вели себя спокойно. А потом устроили для евреев регистрацию, отметили еврейские дома. Особенно зверствовали литовские полицаи. Они грабили, избивали, за людей евреев не считали. В конце 1941 года в Лынтупах сделали гетто. Оно было по нашей улице, в больших домах перед площадью. Теперь этих домов нет. Когда освобождали от немцев Лынтупы, сожгли эти дома. Гетто сторожили литовские полицаи. Евреев не кормили, они продавали свои тряпки, побирались, где могли. Жили скученно, в каждом доме было человек по тридцать. Всех согнали: и детей, и стариков из местечка, из окрестных деревень. Люди болели, умирали. Родители просили у Бога не за себя, за детей. Гетто существовало год – до конца декабря 1942 года. Все мои здесь погибли: отец, мать, восемь братьев и сестра, семья сестры отца, семья моего брата.

Про трагедию лынтупских евреев известно немного. В Поставском районном музее хранятся воспоминания Ивана Болеславовича Стефановича, 1917 года рождения: «Евреев сначала согнали в дом Завадского, который находился в районе площади. Потом их расселили в пяти домах по Красовской улице. Гетто находилось, мне кажется, под охраной. Дома были с забитыми окнами. Старшей в гетто немцы назначили незамужнюю молодую женщину по имени Бася».

В декабре 1942 года выгнали узников гетто из домов, построили в колонну и повели за железную дорогу в сторону леса. Шли примерно полкилометра. Все понимали, куда их ведут, прощались друг с другом, прощались с родными местами. Бежать было бессмысленно, да и сил для побега не было. Расстреляли евреев литовские полицаи. Местные полицаи принимали участие в этом расстреле тоже. Командовали немцы. Во время расстрела погибло 93 человека.

Далеко не все безропотно ждали своей смерти. Надеяться можно было только на себя. И молодые шли на риск. Они знали, что за побег им грозит смертная казнь, и все же делали этот отчаянный шаг.

«Из гетто убежало человек десять, а может, и больше, – рассказал Залман Хаимович. – Они пошли в лес, а немцы в лес боялись идти. Партизаны стали организовываться. Сбежал Лейзерович, Гилинский, Хармац Гиршка, его потом убили в партизанах, Черноцкий сбежал, дети портного Маткина ушли в партизаны. Сын и две девки. Когда война закончилась и в Польше Берут стал президентом, они послали учиться своих офицеров. Я с Маткиным встретился в Куйбышеве, он был курсантом офицерской школы. Потом сюда в Лынтупы приезжал. Дошел до майора в польской армии. Служил в войсках госбезопасности.

Убежал в лес Свирский. Тогда ему было 13 лет. Когда евреев стали загонять в гетто, Свирские жили недалеко от Лынтуп, его отец держал смолярню. Отец сказал сыну: «Убегай». И мальчишка пошел по деревням. Останавливался у ребят, с которыми учился в школе. А потом попал к партизанам. Недавно приезжал в Лынтупы из Израиля вместе с двумя дочерьми.

Басе Рудницкой тоже удалось бежать из гетто, она пряталась недалеко от Швенчениса у местных жителей. Отец Баси и Софии – Иосиф Рудницкий погиб вместе со всеми лынтупскими евреями и похоронен в братской могиле».

В 1946 году Залман Хаимович вернулся на родину. Он узнал страшную правду о гибели своих родных и первом делом пошел к сосновому лесу, на опушке которого их расстреляли.

«Место было обгорожено невысоким деревянным забором. Здесь в 1944 году военные стояли, и был полковник еврей, он огородил и сделал деревянный памятник, – рассказал Залман Хаимович. – Когда я стал работать на спиртзаводе, директором у нас был партизан, хороший человек, Манников. Я решил сделать на месте расстрела памятник и посоветовался с ним. Он помог, чем мог. В Швенченисе был заведующий райпотребсоюзом, он железо дал. Его мать здесь погибла, приехала летом 1941 года в гости, попала в гетто и ее расстреляли. Рабочие спиртзавода соорудили металлическую ограду. Я цемент купил, и мы сделали памятник. Люди, которые мне помогали, за работу не брали деньги. Накормить только надо было. Хорошие получились и ограда, и памятник».

Братская могила и памятник на месте расстрела лынтупских евреев находятся на южной окраине поселка – по улице Заречной. Памятник установлен в 1964 году. На нем надпись на русском языке: «22 декабря 1942 года здесь похоронены 93 советских гражданина, зверски замученных немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны». В Лынтупском горпоселковом совете хранится список мирных жителей, захороненных в братской могиле, в котором значится 73 фамилии. За памятником ухаживают сотрудники местной больницы. После войны рядом с обелиском были похоронены Абрам Цинман и Рудницкие Бася и София.

Старое еврейское кладбище, которое несколько веков было в Лынтупах и находилось около железнодорожной станции, после войны окончательно уничтожили. Растащили памятники по дворам и пустили их на хозяйские нужды. А само кладбище заросло кустарником. Говорят, среди этих зарослей еще можно найти несколько старых мацейв. Евреи, жившие в послевоенное время в Лынтупах, завещали похоронить их около памятника погибшим землякам.

После войны в Лынтупы вернулось несколько еврейских семей.

Приехали Цинманы. Абрам был веселым человеком. Он умер в начале 2000-х годов. Его дочь тоже жила в Лынтупах, потом училась, работала в лаборатории спиртзавода, в середине 90-х годов уехала в Израиль. У нее семья, пять детей. Приезжает в Лынтупы на родительские могилы.

Родители Абрама Исааковича Рейна из соседнего местечка Михалишки. В Лынтупах он обосновался еще до войны, женился здесь. Жена в магазине работала. Рейн попал в гетто, бежал. Был в партизанах, в отряде Маркова. Жена погибла в гетто. Вернулся Абрам Исаакович из партизанского отряда, работал начальником снабжения на спиртзаводе. Женился на Басе Рудницкой. Бася после войны училась в Минске, потом обучала детей с недостатками в развитии. После смерти жены Рейн уехал в Израиль. Там провел свои последние дни. Дочка его приезжает в Лынтупы. Нравится ей здесь.

Учительница Здраевская Серафима Залмановна, как и ее муж, приехала в Лынтупы по распределению в конце сороковых годов. Серафиме Залмановне сейчас 80 лет, она живет в доме престарелых.

Мария Кононовна – очень гостеприимный человек, и приезжающие в Лынтупы гости, дети и внуки довоенных жителей обязательно приходят в их дом: с Залманом Хаимовичем поговорить, послушать его. И, конечно, разговор не обходится без приглашения за стол. И я сидел за этим столом. Залман Хаимович и в молодые годы, хотя работал на спиртзаводе и имел неограниченный доступ к алкоголю, был совершенно равнодушен к нему. Что уж говорить теперь... Но гостю обязательно нальют рюмку, и беседа становится оживленней, и не хочется уходить из этого дома.

***

Я уезжал из Лынтуп в середине дня. Машину, идущую в сторону Постав, ждал больше часа. Ехала грузовая машина со спирзавода на животноводческий комплекс. Забрался в кабину, пропахшую брагой, которой откармливают телят. Стряхнул с одежды капли дождя и разговорился с водителем. «У меня два рейса до обеда, и один – после, – сказал он. – Другие грузовые машины здесь не часто встретишь».

Я добрался до районного центра Поставы – города с интересной историей и запоминающейся архитектурой старой Рыночной площади. Сейчас это центральная площадь с памятником вождю мирового пролетариата В. И. Ленину.

Дождь постоянно догонял меня, и я решил переждать его в гостинице.

***

Утром была солнечная погода. Я встретил машину, наша экспедиция собралась вместе, чтобы продолжить путешествие по бывшим еврейским местечкам Западной Беларуси. Мы проезжали через Козьяны, Видзы...

В Опсе на площади, рядом с величественным костелом, старые двухэтажные кирпичные дома, оштукатуренные и покрашенные в яркие тона. В солнечный день они смотрятся приветливо и гостеприимно. Правда, в окне одного из домов я увидел написанное на фанере крупными буквами объявление: «Продается».

– Давно висит? – спросил случайного прохожего.

Он посмотрел на меня как-то странно, как будто я собрался купить дом, и ответил:

– Давненько.

– Сколько хотят?

– Хорошему человеку отдадут за «смешные» деньги.

Для туристического бизнеса – райский уголок. Здесь и гостиницу можно открыть, и ресторан, и магазин. Только поубавилось хозяйской хватки у жителей этих мест.

Машина наматывала километры. Я листал записи, заранее сделанные в блокноте о евреях Браславщины.

«Евреи поселились на Браславщине в XVI веке. В 1783 году их проживало 1790 человек. В Друе – 629 евреев, Видзах – 360, Браславе – 89, в Слабодке – 17, Oпce – 18, Дрисвятах – 16, Угоре – 6. Евреи занимались торговлей, ремеслами, арендовали мельницы, озера, выращивали овощи и фрукты, были ломовыми извозчиками, держали постоялые дворы и корчмы.

После присоединения земель Великого княжества Литовского к Российской империи положение еврейского населения существенно изменилось. Царские власти приняли несколько дискриминационных в отношении евреев законодательных и других государственных актов. В 1795 году им было запрещено заниматься земледелием, права общин ограничивались религиозными функциями. В 1804 году было принято «Положение», где евреям Литвы и Беларуси предписывалось выехать из сельской местности, им запрещалось там жить, арендовать недвижимость, держать магазины и лавки.

Временами политика смягчалась. Например, в 1847 году был принят закон о наделении евреев землей на льготных условиях для занятия сельским хозяйством. Переселенцы на десять лет освобождались от налогов, нa двадцать пять лет – от воинской повинности. Ha Браславщине поселилось 249 семей, которым было передано 1145 десятин земли. В этот период возникают еврейские земледельческие колонии, неподалеку от Браслава: Друйск (1847 г.), Дубино (1847 г.), Яйсы (1847 r.), Плюсы, Кисловщина. Колонии успешно существовали до гитлеровской оккупации.

В начале ХХ века еврейское население Друи составляло 3,5 тысячи человек, в Видзах – более четырех тысяч человек, в Браславе евреи составляли 80 процентов населения. Большой была доля евреев в Дрисвятах, Oпce, Плюсах, Слабодке, Иказни, Замошье, Козьянах.

В каждом местечке имелась синагога или молитвенный дом. А в Браславе, Друе, Видзах – по несколько. Все культовые здания были деревянными. Исключение составляла большая синагога из кирпича в Друе, построенная в XVIII веке. Она славилась резным алтарем и богатой библиотекой. Синагога сгорела в годы Великой Отечественной войны. Еврейские кладбища были в Браславе, Видзах, Друе, Дубине, Oпce, Богине, Друйске. В наше время остатки еврейских кладбищ сохранились в Видзах, Друе, Богине, Дубине.

В Браславском районе в 1989 году проживало всего 17 евреев. А сегодня их и вовсе остались считанные единицы...

Некоторые записи я читал вслух и видел удивление на лицах своих спутников. Им не верилось, что когда-то этот край был густо населен евреями, а язык идиш можно было услышать на каждом шагу, его хорошо понимали и поляки, и белорусы, и латыши...

Впрочем, впереди были Дрисвяты. Все, о чем мы говорили, сейчас можно будет увидеть своими глазами.

ПУТЕШЕСТВИЕ ПО ЕВРЕЙСКОЙ УЛИЦЕ

Каждая частичка этого озерного края создана по законам красоты. Можно часами, стоя на возвышенности рядом с костелом, любоваться водной гладью озера Дрисвяты, островами, которых здесь восемь. Кстати, когда-то в глубокой древности, в XI–XIII веках, на острове Замок возник город. И до сих пор видны высокие валы, окружавшие его. Про этот остров-замок сложено много легенд. По одной из них, от острова до материка было проложено два моста, а под водой – три подземных хода. Местные жители говорят, что несколько раз в год, в тихие-тихие ночи, можно услышать, как под землей ржут кони, топая копытами.

Костел в Дрисвятах уникальный. Хотя в архитектуре присутствует модерн, ученые считают, что он возведен в национальном белорусском стиле. Построен по проекту Левона Витовта Дубейтовского, который стремился вывести белорусскую архитектуру на мировой уровень. Во время строительства с 1927 по 1929 годы проектировщику помогали его студенты, которые приезжали в Дрисвяты из Вильнюса на летние каникулы.

Местечко Дрисвяты возникло шестьсот лет назад на берегу одноименного озера на полуострове Дубье...

Даже трубы Игналинской атомной электростанции, которые хорошо видны в солнечный день, не портят прибрежный пейзаж. До атомной электростанции чуть больше четырех километров, хотя находится она уже на территории Литвы. Здесь приграничная зона. Рукой подать до еще одной прибалтийской страны – Латвии. 90 процентов озера Дрисвяты находятся в Литве и только незначительная часть – в Беларуси. О том, что вы въезжаете в приграничную зону, оповещают придорожные щиты, и нужны специальные разрешения, оплаченные в сберкассе, иначе машину могут завернуть.

– Мы живем, как в аквариуме, кругом озерный край, – сказала Эмилия Шавела, педагог, краевед, четверть века посвятившая изучению родного края. На мои слова о том, что знание здешней истории, краеведение – это часть ее жизни, она сказала: «Это не часть, это и есть моя жизнь».

Красота в бывшем «панском дворе». Так его называют местные жители. Эмилия Леоновна привела нас сюда, на берег озера, стала показывать и рассказывать. Сначала мы подошли к леднику. По-нынешнему, холодильнику огромных размеров. Он выкопан в земле, стены обложены камнями, плотно подогнанными один к другому. Зимой на дно клали ледяные кубы, укрывали их соломой, и они лежали до наступления холодов следующего года. Здесь хранили провизию для дворца. Можете не сомневаться, продукты были, как говорится, «первейшей свежести».

Потом Эмилия Леоновна показала экзотические хвойные деревья, которые высаживала баронесса Гильденбанд. Давно нет баронессы, редко кто вспоминает ее имя, а деревья растут, и вдыхают полной грудью целебный хвойный воздух внуки и правнуки тех, кто прогнал баронессу и прибрал к рукам ее имущество.

Самая продолжительная часть нашей беседы состоялась во дворе у Эмилии Леоновны. И здесь красота. Кругом цветы, красивая беседка, и даже чучело, стоящее во дворе, можно поместить в музее народного творчества.

Красота рождает новую красоту.

– Вы местная? – спросил я.

– Почти местная, родилась в 15-ти километрах отсюда, но здесь начала работать историком в школе, вышла замуж, здесь подросли дети, здесь вышла на пенсию. Так что считайте – местная.

– Много людей живет в Дрисвятах?

– Сейчас население всего 275 человек. Дрисвяты знали лучшие времена, когда здесь жило больше тысячи человек.

Дрисвяты были местечком. Сейчас деревня, даже не центр сельсовета. Название финно-угорского происхождения. Там, где в названиях есть сочетание звуков «д» и «р», – там есть водоем. Хотя другие народы, селившиеся на берегах озера, считали, что название дали именно они. Литовцы – что происходит оно от литовских слов, обозначающих «вытянутое, растянутое» или «большое, широкое». Русские утверждали, что название озера и соответственно деревни происходит от слов «трое святых», и даже существует предание, что великая княгиня Елена Ивановна построила на острове храм в честь трех святителей: Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста.

Дрисвяты в разные годы входили в состав разных государств: сначала это было Полоцкое княжество, затем Великое княжество Литовское, Речь Посполитая, затем Россия, Польша, Советский Союз и, наконец, Беларусь.

Сейчас здесь сельскохозяйственное предприятие.

Почти 300 лет назад Дрисвяты были населенным пунктом, о котором с уважением отзывались и торговые, и военные люди. Еще в 1722 году на острове был «двор старый и строений хозяйственных 18 с садом немалым, остроколом обнесенным», стояли остатки замка. В самом местечке была Рыночная площадь, застроенная с трех сторон, и две улицы – Кривая и Залужа. В Дрисвятах насчитывалось 350–400 жителей, которые занимались, в основном, сельским хозяйством, рыболовством, торговлей. Работали, правда, всего три ремесленника — портной, мясник и пивовар. Стояли 52 дома, костел, церковь.

Дрисвяты менялись, и каждое поколение видело новый облик местечка.

– У нас было все, как у людей: костел, церковь, синагога, Рыночная площадь. Ресторан был и двадцать девять корчм, пивных и водочных, – сказала Эмилия Леоновна.

– Сколько? – от неожиданности переспросил я.

– Двадцать девять, – рассмеявшись, повторила Эмилия Леоновна.

– Кто же туда ходил? Это ж надо было целый день сидеть в корчме, то в одной, то в другой.

– Население в конце XIX века было 990 человек. Местечко было проезжее, гости были. Так что корчмы не пустовали. Ярмарки были большие, в эти дни в корчму не войдешь. Каждый четверг были базары. Приезжали из окрестных деревень, из других местечек: до Опсы 12 километров, и даже из Браслава приезжали, до него 32 километра. Но больше всего людей собиралось на ярмарку, которая была на день Петра и Павла. У нас здесь и костел, и церковь названы в честь этих святых. Этот день был местечковым праздником.

В промежутке между двумя мировыми войнами, здесь жило 60 процентов поляков и 38 процентов евреев, было польско-еврейское местечко, – рассказывает Эмилия Леоновна.

– Из довоенного населения кто-нибудь остался? – спрашиваю я. – Всех здешних евреев расстреляли в годы войны, многие поляки выехали после войны…

– В восьмидесятые и девяностые годы, когда мы писали летопись родного края, здесь еще жило немало стариков, которые помнили довоенные годы. А иначе кто-бы рассказал нам про все? Конечно, часть документов мы нашли в архивах, но основные наши знания от старожилов. Они рассказывали нам и о своих семьях, и о соседях-евреях.

Я собираю местечковый фольклор: легенды, предания, сказки. Давно обратил внимание, что одни и те же события по-разному рассказывают старики-евреи, их дети, живущие в городах и других странах, неевреи, жившие по соседству, и те, кто, коверкая язык, пересказывают фольклор, как современный анекдот.

На краю бывшей Еврейской улицы, по дороге, которая сегодня ведет к коровнику, есть болото, которое с польских времен называют «жидовским».

– Откуда такое название? – спросил я.

Эмилия Леоновна рассказала местечковую легенду.

«Еврейские семьи жили на Еврейской улице, польские – на Костельной. Молодая еврейка по имени Хана полюбила католика, а тот души не чаял в Хане. Как говорится, совет им да любовь. Только семьи молодых были против такой любви. Мало того, что иноверцы, так еще еврейская семья была состоятельной, а католическая – бедной. Отец, мама и двое братьев Ханы запретили ей встречаться с католиком. Она не послушалась и продолжала встречаться. Тогда братья утопили в болоте бедную Хану».

Это одна из версий. По другой, Хана утопилась сама после того, как ей запретили встречаться с любимым.

– Какие еще истории рассказывали про евреев? – спросил я.

Эмилия Леоновна сначала ответила: «Разные: веселые, грустные, и смеяться можно, и плакать».

После моей настоятельной просьбы стала рассказывать, как торговали евреи.

«На Рыночной площади стояла лавка одного еврея. Приходит к нему поляк и говорит: “Это буду покупать у тебя, это и это...” Лавочник стал подсчитывать и насчитал больше чем надо. При этом он честно сообщил, что берет деньги “за это, это и это”, и перечислил все товары. Поляк возмутился: “Но я же это не взял. Почему ты мне посчитал?“. – “Ты же мог это купить, – ответил лавочник, – значит, я могу за это посчитать”».

Старики рассказывали Эмилии Леоновне, как евреи справляли свадьбы. Лицо невесты, которую вели в синагогу под хупу, было полностью закрыто фатой. Из неевреев в синагогу никто не входил, и все ждали на улице, когда невеста выйдет, чтобы увидеть ее лицо. Свадьбы были веселые и многолюдные. Играли местные музыканты – клезмеры. Из музыкальных инструментов обязательно были скрипка и бубен. Евреи приглашали на свадьбу своих соседей-католиков. Это был праздник для всего местечка.

– А сейчас кто-нибудь умеет готовить блюда еврейской кухни? – спросил я.

– Нет, – уверенно сказала Эмилия Леоновна. – Может быть, старики знали еврейскую кухню, а для молодежи – это неизвестная экзотика.

– Чем занимались евреи в Дрисвятах? Какими профессиями владели?

Эмилия Леоновна достала карту, развернула и показала ее мне.

– Вместе с учениками мы воссоздали карту Дрисвят конца 30-х – начала 40-х годов XX века.

Вдоль озера шла Еврейская улица, тогда она официально называлась Дрисвятской. Вот кто на ней жил: Ильичёнки Хаим и Мойша, портной Хаим Мордухович, у Валуна была пекарня и магазин, Берка Зильбер был рыбаком, Войран Илька и Ханка – он был стекольщиком, она – портнихой. Гамер Лейба – менял лошадей.

Занятие Лейбы заинтересовало меня, и я решил уточнить: «Он менял ворованных лошадей, занимался контрабандой, или это был легальный промысел?»

Эмилия Леоновна засмеялась и сказала, что в приграничных местечках всякое бывало. Большие ярмарки, где можно было все купить и продать, частенько подстегивали людей к занятию нелегальными промыслами.

Мы продолжили изучение карты местечка, «идя от дома к дому».

Кейна Петр был портным, Бася Муниц – сапожником, Нохман – портным. В следующем доме жила семья по фамилии Шавела.

Я посмотрел на Эмилию Леоновну.

– Это дальние родственники моего мужа, – ответила она и не стала называть ни их имен, ни профессий. – Риц Залка – в его доме была пекарня и магазинчик, Шнейдер Руфка – мясник, Моисей Зильберман был рыбаком и держал чайную, Швирблис Мойша. Семью Гибовских после 17 сентября 1939 года выслали в Сибирь.

– Многих выслали в Сибирь? – спросил я.

– Самых богатых советская власть выслала из Дрисвят, – ответила Эмилия Леоновна.

На Еврейской улице № 55 была синагога. Находилась она в доме без архитектурных излишеств. Забыто имя раввина. Сейчас на этом месте чей-то огород. Чаще вспоминают, что напротив синагоги на берегу озера, на поляне, которую называли Романка, польские пограничники тренировали лошадей.

Еврейского кладбища в Дрисвятах не было, и возили хоронить единоверцев в Видзы, где было четыре кладбища: католическое, еврейское, православное и татарское (мусульманское).

Еврейская улица начиналась от мостика через речку Прорва. Много раз улица меняла название, нынешнее – Озерная. Дома на ней стояли плотно друг к другу. До наших дней дожил единственный дом с типично еврейской архитектурой: высокий фундамент, три окна, выходящие на улицу, высокое крыльцо и четырехскатная крыша. В подвале дома сохранился колодец, откуда евреи брали воду. Это был кагальный (общинный) колодец.

В годы войны на этой улице был полицейский участок, здесь же оккупанты поставили виселицу и казнили на ней молодого подпольщика Валерия Шитковского, а потом целую неделю не разрешали снимать труп с виселицы. В здании нынешней библиотеки была тюрьма.

– Когда немцы заняли Дрисвяты? – спросил я.

– Через пару дней после начала войны, – ответила Эмилия Леоновна. – Противостоять им было некому.

Когда о начале войны узнали в Дрисвятах, в костеле стали звонить в колокола. Ксендз Гирьят Зенон объявил, что немцы идут и людям надо спрятаться, кто куда сможет.

Поначалу жители Дрисвят прятались на дальних хуторах, ушли в лес, но время шло, и они стали возвращаться в родные места. Довоенный колхоз немцы не разогнали, люди продолжали работать. Туда даже прислали эконома из Голландии.

Евреев Дрисвят до поры до времени оставили жить в своих домах. Но в начале осени 1942 года всем приказали собраться, взять с собой ценные вещи и документы, и под охраной полиции и немцев отправили в Опсу. Там был первый расстрел, но большую часть, вместе с евреями Опсы, этапировали в Браслав в гетто. Финал кровавой трагедии разразился 19 марта 1943 года, когда узники Опсовского гетто в Браславе были расстреляны.

Среди погибших – Кобленц Евсей, Гамер Гершен, Касимов Эдка, Глод Залка, Муниц Залка, Абрамсон Хаим и Люба, Муниц Шлема и Лейба, Мордухович Хаим и другие.

– В сентябре 1942 года немцы оставили в Дрисвятах пять семей еврейских ремесленников, которые были им нужны, – рассказала Эмилия Леоновна. – У нас есть список этих семей. Рыбак Зильберман Гирш и его семья из четырех человек, рыбак Касимов Нохим и его семья из пяти человек, рыбак Риц Хаим и его семья из трех человек, сапожник Биньемин Зильбер и его семья – восемь человек, мельник Шнеер Риц и его семья – три человека. Оставили троих рыбаков, чтобы поставляли оккупантам свежую рыбу. Дальнейшую судьбу еврейских ремесленников и рыбаков мы не знаем. Судя по всему, они погибли. Говорили, что из Дрисвят спаслась единственная еврейская семья.

В годы войны здесь действовали советские партизаны, хотя их было немного. Некоторые помогали советским партизанам и за это были казнены. В Дрисвятах находился полицейский участок, и были местные полицаи, сюда нередко приезжали литовские полицаи. На хуторах прятались вооруженные бандиты, которые тоже называли себя партизанами. В Дрисвятах формировалась бригада польской Армии Краевой.

10 июля 1944 года 517-м стрелковым полком 1-го Прибалтийского фронта Дрисвяты были освобождены. Но отголоски военного времени люди чувствовали еще не один год.

Никто не припомнил, чтобы после войны сюда приезжали узнать о судьбе еврейских родственников. Наверное, некому было приезжать.

Было местечко, жили люди, рожали детей, работали, мечтали, любили, умирали. Так продолжалось несколько веков.

Сегодня остался единственный дом, в котором жили евреи, и кагальный колодец, откуда брали они воду.

***

Бытует мнение: все связанное с Великой Отечественной войной известно, лозунг «Никто не забыт и ничто не забыто» выполнен. Это далеко не так. С годами мы узнаем новые факты, но забываем уже известные, и по-прежнему многие военные страницы остаются не изученными, не исследованными.

Недавно в Браславском районе обнаружено еще одно захоронение жертв Холокоста. Оно находится там, где раньше размещалась деревня Яйсы Слободковского сельсовета (примерно километр на северо-восток от автомагистрали Браслав – Витебск).

Во время оккупации Браславщины летом 1942 года все население небольшой еврейской деревни Яйсы, где жили несколько десятков семей земледельцев, ремесленников, торговцев, было вывезено в Браславское гетто. Но 13 крестьян – мужчины от 18 до 60 лет – расстреляны на месте полицаями и похоронены на западной окраине деревни. После войны на этом месте – бывшей пашне, заросшей кустарником, – был установлен памятный знак, но уже в 1960-е годы захоронение было заброшено. Никто сюда не приезжал, некому было смотреть за могилами.

***

Дорога на Миоры идет мимо деревни Иказнь. Она видна издалека благодаря высокому костелу и церковным куполам.

Довоенных жителей в деревне осталось всего несколько человек.

Встретился с Генриеттой Станиславовной Рыдико. Она родилась в Иказни в 1931 году и прожила здесь всю жизнь.

У Генриетты Станиславовны хорошая память, но, поглядывая на мой диктофон, она время от времени просила: «Вы, если что, подправьте». Править ничего не пришлось. Только иногда польские и белорусские слова переводил на русский язык.

«До войны Иказнь была другой. И по внешнему виду, и жили по-другому. До войны люди свою землю имели.

Костел был разрушен, урожай там после войны хранили. Крыльца не было, трактор заезжал, и зерно высыпал в костеле. В церкви был склад от магазина: соль и все такое там хранили.

Евреев до войны жило немало. Их дома в войну сгорели.

Во время оккупации тут немецкий карательный отряд стоял.

Большинство евреев отправили в Браслав в гетто. Но многие убежали и спрятались. Их стали ловить и в погреб дома сажать. Этот дом стоял на нашей улице. Там жили евреи Самовары, и магазин их был. Погреб у них был большой.

Одна женщина-еврейка увидела, что ее доченька Ривка сидит в этом погребе, стала кричать: «Спасите». Отец девочки где-то спрятался и выжил. Из погреба всех евреев повели на расстрел. Человек двадцать их было, а может и больше, и старых, и малых. Всех расстреляли в Иказне за школой. Людей собрали, в том числе и моего отца, чтобы они яму копали. А потом мужики сидели и ждали, когда закапывать надо будет. Евреи прощались, головой махали. А мы все напротив церкви стояли и смотрели, место расстрела оттуда хорошо видно. Молодых стреляли, а старых, инвалидов ногой спихивали в яму. Пошли люди закапывать. Говорили: «Кровь течет, земля шевелится».

После войны через это место новую дорогу на Миоры проложили. Когда бульдозер вырыл кости, дорожное начальство с кем-то созвонилось, а потом приказало кости в сторону сдвинуть... На этом все дело и закончилось.

Памятника расстрелянным в Иказне нет. Но сама природа, выполняя долг памяти перед невинно убитыми людьми, отметила место. На небольшой возвышенности лежит большой красный камень, а вокруг него серые камни поменьше. Как будто из-под земли прорастает целая семья. Рядом растет одинокая сосна. Вряд ли лучший памятник создадут люди. Остается только на большом камне укрепить табличку, которая бы рассказала о трагедии 1942 года.

***

Недалеко от Иказни на берегу красивого озера небольшая деревня Самуйлы. Мне рассказали легенду о том, как появилось название. Давно это было, лет двести назад, а может и больше. Открыл на проезжей дороге корчму и постоялый двор еврей Самуил – Шмуэль. Вокруг него стали строиться родственники и просто евреи. И стали называть это место на белорусский или польский лад – Самуйлы. «Куда идешь?» – «К Самуйлам».

Не найти потомков корчмаря Шмуэля. Время разбрасало их по городам и странам, а возможно, нет у него потомков. Страшные войны прокатились по этой земле. И только на дорожном указателе выведено название, напоминающее его имя...

Следом в нашей подорожной была деревня Перебродье. Это уже Миорский район.

Когда-то здесь был город, который владел Магдебургским правом. В 1792 году был утвержден герб города Перебродье.

Деревня Перебродье, наследуя хорошие традиции, – первая на Витебщине обзавелась собственным гербом и флагом. Произошло это несколько лет назад.

Сохранились остатки старинных усадеб. Известно, что первыми жителями города были рыбаки. И сейчас здесь намерены создать единственный в Беларуси Музей рыболовства. Рассчитан он, безусловно, для привлечения туристов.

Бытует легенда, что Перебродье когда-то получило городские права за то, что его жители указали брод через озеро польскому королю. Эти права дважды подтверждались польским сенатом – 27 мая 1820 года и 17 июня 1823 года, но город так и не достиг экономической независимости.

В 1897 году в Перебродье проживало 176 евреев, или более четверти от всего населения. Пока нам не удалось найти никого из потомков перебродских евреев.

Еврейские семьи жили в местечке, вероятно, до 1942 года. Не удалось найти и списков евреев, погибших в годы войны. Возможно, евреев Перебродья переселили в гетто Миор или Дисны и там расстреляли.

МИОРСКИЕ ВСТРЕЧИ

Я давно собирался встретиться с Витольдом Антоновичем Ермаленком. Мне рассказывали, что лучшего знатока здешних мест не встретишь. И, несмотря на занятость, он отзывчивый человек. Но всякий раз, откладывая встречу «на завтра», терял не месяцы, а годы.

Приехав в Миоры и увидев на главной площади районного центра большой плакат «Человек года», я прочитал, что на одной из фотографий запечатлен Витольд Ермаленок.

Разные времена он пережил за тридцать четыре года здешней работы. Давно было, но даже пытались его из школы уволить. Теперь он, заслуженно, в почете – учитель, краевед, воспитывающий у учеников, в первую очередь, любовь к родной земле.

Зашли в районный музей, чтобы отметить командировки, и, естественно, завели разговор на интересующую тему. Нас внимательно выслушали, сказали, что в фондах есть «еврейские» фотографии, но лучше по этому вопросу обратиться к тому же Витольду Антоновичу.

…Он был в школе, в своем музее. Пишу «в своем», потому что Ермаленок создал его от первого до последнего гвоздика.

До начала учебного года оставалось еще пару недель, в школе шел ремонт. Я спросил:

– Отпуск отгуляли?

– Разве у краеведов бывают отпуска? – удивился Ермаленок.

Мы записывали интервью с Витольдом Антоновичем на видеокамеру. Он поинтересовался:

– На каком языке отвечать на вопросы?

– На каком вам удобнее.

– Могу на русском, польском, но привычнее на белорусском.

«Я родом с Браславщины, в Миоры приехал сразу после окончания Гродненского педагогического института. По специальности – учитель истории, но изначально я краевед и директор двух музеев, которые открыл в школе, – с гордостью сказал Ермаленок. – Исторический создан раньше нашего районного. Когда его создавал, не было музеев ни в Браславе, ни в Поставах. А год назад открыл в школе Музей книги и печати. Это очень интересный музей, такого нет в школах нашей страны. Уникальные экспонаты собраны. Сейчас создаем еще два школьных музея: образования и этнографии. У нас 16000 экспонатов, в районном музее в четыре раза меньше».

В свою работу Витольд Антонович вкладывает не только силы, время, но и душу. В таких случаях не подстраиваются под чьи-то интересы. Все, что делает Ермаленок, – вызывает уважение у людей, придерживающихся разных взглядов на жизнь. Он эксперт по истории здешнего края, собиратель и хранитель всего, что может объективно рассказать о времени и о людях.

«Я много занимаюсь археологией, – рассказал Ермаленок. – Первые поселения основали здесь финно-угорские племена пять тысяч лет назад. Миоры переводятся, как озеро на низком месте. У нас действительно болотистое озеро. В документах Миоры впервые упоминаются в 1514 году. Значит, скоро нам будет 500 лет. Это было местечко, славное костелом, церковью, монастырем».

Евреи в этом краю появились давно. Нет точных данных, когда это произошло, но в соседних городах и местечках в начале XVII века уже были еврейские общины, синагоги, кладбища.

После 2-го раздела Речи Посполитой (1793 г.) Миоры оказались в составе Российской империи.

Местечко, центр волости Дисненского уезда Минской губернии. Миоры были маленьким поселением. До начала XIX века здесь проживало не более 50 человек. С 1842 года Миоры включены в Виленскую губернию. С 1866 года в местечке работала школа. Через двадцать лет население Миор составило 110 жителей, здесь работало волостное управление и три корчмы, принадлежавшие, скорее всего, евреям.

В Миорах ежегодно проходили две ярмарки – одна из них, осенняя, была 8 сентября. На ярмарку из далеких мест приезжали заблаговременно, из ближних – в тот же день, утром. И продавцов, и покупателей было много. Говорили на польском, еврейском, белорусском, русском, цыганском, латышском, литовском языках, но все понимали друг друга.

В 1903 году Миоры были открыты для свободного поселения евреев в обход «Временных правил» 1882 года. Согласно этим правилам, евреям было запрещено селиться в селах и деревнях, это ограничение распространялось и на те категории еврейского населения, которым ранее было разрешено проживание на всей территории России (на вышедших в отставку нижних чинов, купцов первой гильдии, ремесленников). Повсеместное жительство в Российской империи было разрешено только евреям, получившим право по образовательному цензу.

С 1908 года раввином в Миорах стал Дойв-Бер Пьянко.

Населенный пункт активно рос в период между Первой и Второй мировой войнами. В 1927 году здесь проживало 422 человека, было пять частных магазинов-лавок, мельница, аптечный склад. В начале 30-х годов купец Агенштат построил спичечную фабрику. Размеры фабрики были небольшими, но тогда это был значительный прогресс.

В 1920-х–1930-х годах в местечке действовали отделения различных еврейских партий и организаций. Имелись две синагоги, ТалмудТора, где обучались дети из неимущих детей в возрасте до 13 лет.

«К 1939 году в Миорах уже проживало порядка 800 жителей, из них почти 600 составляли евреи, – продолжил рассказ Витольд Антонович. – У меня есть польский календарь, выпущенный в те годы, где указаны фамилии миорских ремесленников и деловых людей.

Кузнечным делом занимался Борск; арендой лесов и их эксплуатацией – Бимбарк, Маркман, Швид; торговлей льном – Арон, Берман, Шейнер, Корчиц – это давало в те годы хорошую прибыль. Торговал семенами – Ульрих; пекарями были – Геллер, Тельбаум; пиво варил – Качер, ресторан держал – Корчек; торговал сельскохозяйственными товарами – Тельбаум; кожу выделывали – Дрейзнер, Кочер, Фрумин, Кейнер; кожаными изделиями торговали – Тельпрен, Качев; водкой – Дрейзен, Энгель, Эструф. Кстати, один из потомков Эструфа приезжал сюда. Сукном торговали Гедройц, Арон и так далее…

При Польше евреи могли владеть землей, в отличие от царского времени, брали в аренду леса, озера, занимались тем, чем они хотели».

Ермаленок подошел к витринам, на которых были выставлены предметы быта, кухонная утварь, и стал рассказывать: «Это субботний подсвечник или часть миноры, сделано из бронзы, здесь выгравирован магендовид. Это келишек – субботний серебряный бокал, рюмка, из которой делали кидуш. Найдено на месте еврейского дома, который разбирали на улице Почтовой. Предметы быта конца XIX – начала XX века. Все найдено в земле. Сохранились надписи на иврите. Ступка бронзовая, чайник, рукомойник...

Я не знаю, в чем причины, но от такого большого населения памятников еврейской культуры осталось мало, имеющиеся у нас еврейские вещи можем пересчитать по пальцам».

– От синагог что-нибудь сохранилось? – спросил я.

– Даже фотографий нет. Были деревянные, это все, что я могу сказать.

– Работали еврейские школы?

– Только начальные. Потом еврейские дети учились в польских школах и гимназиях. Многие учились в гимназии в Дисне.

– Была еврейская интеллигенция?

– В основном ремесленники и торговцы. В Дисне было больше еврейской интеллигенции.

Во многих местечках и деревнях сегодняшнего Миорского района до войны жили евреи. Судить об этом можно и по воспоминаниям старожилов, и по «расстрельным спискам», составленным Государственной Чрезвычайной комиссией по расследованию преступлений немецко-фашистских оккупантов в 1944–1945 годах. Компактно, кроме Дисны и Миор, евреи жили в местечках Леонполь и Погост, в деревнях Блошники (сейчас Калиновое), Язно, Чересы, на хуторе Липовка-2.

– 17 сентября 1939 года в Западную Белоруссию пришла Красная Армия? Как ее встречали в Миорах? – спросил я.

– Еврейская и белорусская беднота торжественно встречала. Потому что при Польше они были унижены. Кроме экономического, чувствовали и национальное унижение. Не было, например, белорусских школ. Люди верили, надеялись, что все изменится к лучшему. Но радость длилась недолго. Началась национализация предприятий, была ликвидирована частная собственность, людей арестовывали: и не только богатых, но и чрезмерно разговорчивых. Практически был разрушен традиционный уклад местечка.

После сентября 1939 года в Миорах стал райцентр. Здесь расположились власти и карающие органы. И среди новых начальников было немало евреев.

– Жили в Миорах богатые евреи?

– Были, конечно, богатейшие, – сказал Ермаленок. – Списки вывезенных у меня есть.

– Кто-то был сослан в Сибирь?

– У нас больше в Березвечье вывозили. Это недалеко от Глубокого. Там был советский концлагерь. Но евреев это меньше коснулось.

Мы вышли из школы и мимо грандиозного костела, по красивой набережной, пошли к старому центру Миор. Городок небольшой, население чуть больше восьми тысяч человек.

«Мы находимся на улице Ленина, которая исторически называлась Виленская, – сказал Витольд Антонович. – Из красного кирпича – еврейский дом, в нем находился магазин и жилые помещения. Хозяйка – Циммер построила его из кирпича, который остался от строительства костела Вознесения Девы Марии в 1907 году. На этой улице находился аптечный склад и аптека Вишневского – это поляк, а вся остальная улица была еврейская».

Мы прошли мимо обновленных фасадов старых домов и вышли на площадь. В середине девяностых годов я бывал здесь. В деревянном просторном доме жил Яша Цыпин с мамой Сорой-Ривой. Вскоре они уехали в Израиль. Если я не ошибаюсь, это была последняя еврейская семья в Миорах. Сора-Рива умерла, а Яша живет и работает в Ашдоде.

Вспоминаю встречу и интервью с Сорой-Ривой: «Моя девичья фамилия Бетхен. Родилась в Краславе, нынешняя Латвия, в 1921 году. Жила там до 1941 года. Во время войны эвакуировалась в Багульму, это Татария. Ехали с эшелоном раненых. Работала в колхозе. Брата забрали на фронт. Он погиб. А в 1945 году вернулись в Краславу, потом я уехала в Ригу. Муж вернулся с фронта. Он сам из Миор, мой ровесник. Был ранен. Его звали Эфроим Цыпин. Живу в Миорах с 1948 года. Муж мне много рассказывал о довоенных Миорах, о своей семье. Расстреляли всех его родственников здесь».

С Витольдом Антоновичем мы пришли в этот дом. Сейчас здесь живет Наталья Александровна Коваленок с семьей. Она тоже учительница, преподает английский язык в средней школе. Приезжающие в Миоры евреи по-прежнему приходят сюда. Наталья Коваленок рассказала мне о связях, которые она поддерживает с земляками.

– В Миоры дети и внуки евреев, которые жили здесь до войны, приезжают почти ежегодно.

– Заходят в этот дом?

– Мы с ними предварительно общаемся по интернету, телефону. А когда приезжают, к нам обязательно заходят.

– Потому что вы переводчик или потому что здесь был дом Цыпиных?

– Какие-то связи с этим местом у них, безусловно, остались.

– Кто приезжал в последние годы?

– Приезжали из Соединенных Штатов, Израиля, Бельгии. В прошлом году приезжали две дочери Юдиной. В годы войны она была сначала в Миорском гетто, потом вырвалась из него и попала в партизаны. Дочери хотели посмотреть белорусский лес, где воевала их мама. Они представляли его только по записям в ее дневнике, которые были сделаны в годы войны. Одна сестра тут осталась на несколько дней, я помогла ей организовать поездку в лес, в котором дислоцировался партизанский отряд.

– В каком отряде была их мама?

– Это был, судя по книге, еврейский партизанский отряд.

– О какой книге вы говорите?

– На основе военного дневника вместе с дочерьми Юдина написала книгу «Лес 77 озер», потому что Ельня – это место, где 77 озер. Книга издана на английском языке и на иврите. Я ее прочла на английском языке в прошлом году.

Эстер, одна из дочерей Юдиной, рассказывала про своих предков. Один из них занимался земледелием. Жил в большой и достаточно богатой усадьбе. (Вероятно, арендовал ее и, возможно, аренду оформил не на себя – А.Ш.). Нанимал людей. Они обрабатывали землю. Жил, как помещик. Это было в районе Вильново, недалеко от Миор.

Дом Цыпиных, а теперь Натальи Коваленок, выходит на центральную площадь. Когда-то здесь проводились ярмарки, и, как положено в местечках, здесь же находилась синагога. На этой площади жили состоятельные люди, державшие магазины, лавки. На площадь стекались не только товары, но и все новости.

– Здесь жили Люлинские, – продолжила рассказ Наталья Коваленок. – Их потомки сейчас живут в Соединенных Штатах Америки. Мне рассказывали, что их дом стоял, примерно, напротив теперешней почты».

На этой площади в годы оккупации немцы организовали еврейское гетто. И дом Цыпиных-Коваленок находился на его территории.

– Немцы заняли Миоры уже 30 июня, – рассказывает Витольд Антонович Ермаленок. – Через неделю после начала войны. На восток успели уйти единицы. И уехало районное начальство.

Под гетто отвели часть домов на площади. Сюда согнали евреев из Миор, из окрестных местечек и деревень. Голод, болезни, издевательства. Был образован юденрат во главе с Менахемом Шейнером. Никакой помощи узникам гетто он оказать не мог и под страхом смерти вынужден был исполнять приказания фашистов.

2 июня 1942 года Миорское гетто было расстреляно.

Сошлемся на один документ, который датирован 1 июля 1942 года. Это донесение гебитскомиссара г. Глубокого генеральному комиссару Беларуси об уничтожении евреев. Гебитскомиссар сообщает, что 2 июня 1942 года расстреляно 779 евреев из гетто в г. Миорах.

Перед войной, рядом с деревней Крюковщина, было еврейское кладбище. Первые захоронения на нем были сделаны в те далекие времена, когда евреи поселились в Миорах. Рядом с этим кладбищем фашисты решили «окончательно решить еврейский вопрос» в Миорах. Пригнали военнопленных, они выкопали ямы. На ямы были положены доски. Евреев заставляли раздеваться догола, загоняли на доски и стреляли. Раненые, убитые – все падали в яму. А кто-то падал туда и живым. Просто сваливался с досок. Кругом стояли полицаи и добивали из винтовок. Немцы приказали вылавливать всех евреев, которые попытаются спастись бегством, за это предназначалась награда в два пуда соли.

Есть разные данные о количестве евреев – узников Миорского гетто, расстрелянных фашистами. В немецких документах фигурирует цифра 779. Сразу после освобождения житель Миор, сам узник гетто и партизан М. Люлинский, составил список погибших евреев из 669 человек.

– В довоенных Миорах жило чуть более 600 евреев. Почему количество погибших превышает эту цифру? – спрашиваю я.

– Остальные были из деревень, хуторов, из соседних местечек, где евреев расстреляли раньше. Как это не парадоксально, но спасения многие из них искали в Миорском гетто.

А куда еще было идти? Зима 1941–1942 годов стояла на редкость суровая. Морозы были за тридцать градусов. Не спрячешься ни в лесу, ни в землянках, ни в заброшенных сараях. Особенно, если ты с семьей, с детьми. Партизан в западных районах Витебской области еще было совсем мало, да и не всегда хотели в отряды брать евреев, тем более с женами, с детьми. Были жители деревень, хуторов, кто прятал евреев, помогал им. И Роза Циммер, и Люлинский, и Кайданов были искренне благодарны белорусам, полякам, которые помогали им, нередко рискуя собственной жизнью. Но таких людей было очень немного. В основном люди пытались не замечать того, что не касалось непосредственно их. Их тоже можно понять: любая помощь евреям – каралась смертью. Но были и те, кто за соль, за сахар, за одежду сдавали евреев, устраивали на них охоту.

Нередки были случаи, когда прятали евреев, пока у тех было, чем откупиться. Юдина приводит в книге факты, которые она подняла не только из глубин памяти, а из глубин своего сердца. За каждым фактом – боль. Предательства соседей остались до конца дней незаживающими ранами.

Командир одного партизанского отряда рассказывал Витольду Ермаленку, что одиннадцать евреев из Миор убежали в лес, собрав в гетто ценности. Их расстреляли по приказу командования, чтобы эти ценности забрать.

В 1994 году оставалось уже мало свидетелей расстрела Миорского гетто. Я записал воспоминания тех, кого смог разыскать.

Рассказывает Ивина Тамара Яковлевна, 1927 года рождения.

– Я родилась в деревне Леоновцы Миорского района. В 1935 году мой отец, кузнец, переехал в Миоры. До войны я окончила пять классов школы. Немцы взяли Миоры без боя. Въехали на мотоциклах и машинах. Сначала евреев не трогали. Потом согнали в гетто. Нам туда не разрешали ходить. Иногда я умудрялась это сделать и заносила молоко нашим довоенным соседям Матусам. Гетто охраняли полицаи, но не усиленно. Евреям нельзя было выходить за его территорию. Жили там зиму, весну.

Однажды, в начале лета 1942 года, отец рано встал и повел корову. Довел до площади, а дальше его не пустили. Площадь была окружена. Немцев понаехало много. Отец пришел и говорит: «Сгоняют евреев в сараи». Потом их начали выводить из сараев на площадь. Сажали на землю. И партиями вели в Крюковщину. Старых везли на телеге. Всего было три партии. Крику – жуть. День был жаркий, солнечный. Во всех Миорах была слышна стрельба. Тем же летом в Крюковщине расстреляли цыган».

Вспоминает Борковская (Язёнок) Янина Яновна, живет в деревне Наталино Миорского района, 1926 года рождения.

– Я родилась в Друе. Немцы сказали, что дадут землю каждому, кто будет работать на ней. Мы были безземельные. Отец поехал в земельный отдел просить землю. Ему предложили в Скурдолино или в Крюковщине. В Скурдолино была еврейская госфондовская земля. В Крюковщине жило только двое хозяев. Он выбрал Крюковщину. Мы переехали сюда в 1942 году.

Здесь был чистенький лесок. Начинался солнечный день. Мы увидели, что пленные копают яму. Не знали, кому копают. Полицаи подошли к ним и говорят: «Не бойтесь, это не вам, это евреям». Когда привели людей, их завернули к окопам. Оставались еще от польской армии. А тут погнали стадо коров пастухи с Русачков. Коров много было. Пастухам было интересно посмотреть, что будет, и они стали кружиться здесь с коровами. Евреям приказали ложиться на дорогу, лицом к земле. Чуть повернешься – бьют. Но евреи стали утекать. Прятались за коров, смешались со стадом. По коровам немцы не стреляли, жалели скотину.

Гляжу: перед нашими окнами маленький мальчик, еврей, бегает и плачет. Подбежал немец, повалил его и выстрелил в голову. Они чуть не убили моих брата и сестру. Батька вовремя загнал их домой. Часть немцев и полицаев пошла на поиски убежавших евреев, а другая стала охранять тех, что остались.

Евреям приказали раздеться. Немцы смотрели тряпки. Что-то закидывали в машину. Потом пришли еще машины и подобрали все, что оставалось, и свезли на склад.

Несколько девочек-евреек спрятались под мостом на большаке. Их поймали и тоже убили.

Ямы засыпали пленные. Потом немцы заставляли песок возить на эти ямы. Плыла кровь в канаву. Страшно было подходить».

...Я увидел эту фотографию в документах, которые собирает рабочая группа по созданию Верхнедвинского музея (Верхнедвинский район соседствует с Миорским). Фотография имеет непосредственное отношение к расстрелу Миорского гетто. Передал ее в музей Петр Самойлович Шейнер, довоенный житель Миор, участник Великой Отечественной войны, после войны работавший в Верхнедвинске, а в настоящее время перебравшийся в Тюмень.

К сожалению, я не встречался с Петром Самойловичем, иначе расспросил бы его подробно о каждом эпизоде его жизни, жизни родных и близких. Воспользуюсь тем описанием, которое оставил в музее Петр Шейнер.

«Изображена свадьба моей двоюродной сестры, состоявшаяся в Миорах в 1937 году. В числе гостей – мои родители, я, мой братишка и много наших родных и друзей».

Свадьба, судя по фотографии, была скромная. Семья не шиковала. Всех гостей – три десятка. По нынешним меркам – сущий пустяк. За столом близкие родственники со стороны жениха и невесты.

«Из всех изображенных в живых остался только я и одна девушка из Леонполя, – записал Петр Шейнер. – Остальных постигла участь всех жителей гетто из Миор и соседних деревень».

Когда евреев гнали к ямам, некоторые стали выбрасывать семейные фотографии, документы, которые хранили до последнего. Это было послание живущим от уходящих в небытие… Вот тогда, судя по всему, мама Петра Самойловича выбросила эту свадебную фотографию на обочину дороги, в надежде, что ее когда-нибудь передадут вернувшемуся с фронта сыну.

В 1947 году Петр Самойлович Шейнер демобилизовался из Советской Армии и приехал в Миоры. Ему передала эту фотографию незнакомая польская женщина, которая подобрала ее на месте расстрела. На обратной стороне снимка в те же дни (надпись сохранилась, хотя и стерлись отдельные буквы) женщина написала мольбу к Богу: «Сжалься над народом, терпящим такие бедствия».

В Миорское гетто попали евреи из Иказни. Среди них был тридцатилетний Ицик Самовар.

До войны он арендовал Иказньское озеро. Ловил и продавал рыбу. Ицик Самовар чудом остался живым. Его дочь С. Меерова рассказывала, что отца вместе с другими евреями повели на расстрел. Ицик, видимо, на мгновенье раньше, чем прозвучали выстрелы, упал в яму, а затем выполз из груды мертвых тел. Беглец нашел пристанище у Марфы Жоровой. Марфу и ее семью он знал до войны. У Жоровой было двое детей: Липа – 17 лет, и Игнат – 15 лет. Родная сестра Марфы – Анна Денисова была многодетной матерью, и нее было семеро детей. У них уже пряталась еврейская семья Генс. Помогали прятать евреев мужья сестер – Гаврила Денисов и Арсен Жоров, их дети. Они в поле за огородами вырыли яму, где скрывались евреи. Если летом можно было пересидеть там, то морозными зимними ночами выдержать это было невозможно. Евреи приходили погреться в дома Денисовых и Жоровых.

Ицик Самовар искал партизан, и в 1943 году он попал в отряд «За Родину». Ходил в разведку, участвовал в боевых операциях.

Когда советская армия освободила Миорский район, И. Самовар ушел на фронт. Освобождал Латвию, дошел до Восточной Пруссии, был несколько раз ранен, награжден. В 1946 году боец демобилизовался, вернулся в родные края, жил и работал в Браславе.

В 2006 году Яд Вашем присвоил звание Праведников Народов мира Денисовой Анне, Денисову Гавриле, Денисову Леониду, Жорову Арсену, Жоровой Марфе, Девятко (Жоровой) Олимпиаде.

Порой честные и объективные люди принимают на веру часто повторяющиеся слова. Витольд Ермаленок сказал, что евреи покорно шли на расстрелы, воспринимали их, как предначертанные Богом. Действительно, из женщин, стариков и детей, из мужчин, у которых на руках висят малолетние дети и престарелые родители, плохие солдаты. До последнего люди надеялись на чудо. Есть много других причин, почему не было организованного сопротивления в гетто. Но, как только появилась возможность, узники Миорского гетто взялись за оружие.

Вспоминает Иван Семенович Воробьев. В 1942 году он был командиром диверсионной группы в 6-ом отряде 4-ой Белорусской бригады. Это интервью я записал в Миорах в 1994 году.

«Сорок три человека, сбежавших из-под расстрела, пришли к нам в партизанскую бригаду: Давид Гельван, Зуся – фамилии не помню, Нехамчин Саша, Мукотонин Исаак, Мукотонин Цви-Мендел (погиб), его сестра (погибла), Арон Ицик, Ифин.

Договоренности у евреев не было. Бежали из-под расстрела кто куда. Один еврей бежал с мальчиком. Мальчику было года четыре. Взял его отец на плечи и направился к озеру на полуостров. Снял с себя френч и посадил мальчика на него, а сам поплыл через озеро: посмотреть, что там. Немцы искали сбежавших евреев. Увидели мальчика и застрелили его.

Тут жили Суровец и Колос. Они рубили сарай. Увидели, что бежит еврей, отец того мальчика. Догнали его, Суровец держал, а Колос топором ударил. Запрягли лошадь, положили на дроги и повезли в Миоры. Немцы дали им три пуда соли. После войны они получили по двадцать пять лет тюрьмы. Отсидел Суровец восемнадцать лет, вышел и вскоре умер.

Нашелся один человек из деревни Менюхи, звали его Егор (тесть Болдина), он показал евреям укромное место по мху – Ельня называется. Там кругом 77 озер. Только местные могли найти это место. Наносили евреи кирпичей и досок, построили сарай и там жили. Потом они тоже пришли в партизаны. Немцы узнали, что евреи прячутся во мху, взяли Егора и сказали: «Веди». Он повел и специально заблудился. Немцы испугались, а Егор удрал. На болоте жили евреи из разных местечек: Шарковщины, Глубокого, Миор, Лужков, Бильдюков, Друи, Дисны.

У меня в группе был минером Илья Кочур. Помню Арона Ицика. Кривицкий Абрам из Леонполья ранен был, мы отправили его за линию фронта в госпиталь. Попал к нам Лева Вейф из Миор, он во время расстрела убежал. Борок из Птицких привел его к нам в отряд. Ему было лет 10-12. Во время экспедиции я взял винтовку и вооружил его.

Койданов Наум погиб в Якубовщине. Наум и Берзин развозили листовки по деревням. Заехали в Якубовщину покушать. И наскочили на немцев. У тех было два станковых пулемета. Снег большой – зима. Они соскочили с повозки и стали удирать, Койданову попала разрывная пуля в колено. Он спрятался за камнями и отстреливался. Час дрался, пока пуля не попала в голову. Пришли немцы и говорят: «Если б мы так дрались, давно бы война кончилась».

Погиб в бою Козлинер из Лужков. Мусина из Друи убили в Урбанах – попал к полицаям в засаду».

В Миоры после войны вернулись Цыпины, Нехамчин, Голдин, Макутонин, Нонкин...

Отец Яши Цыпина, когда демобилизовался и вернулся в Миоры, хотел с другом Нехамкиным раскопать ямы, чтобы найти останки родственников. Ломом били землю и никак не могли разбить. Земля пропиталась кровью и стала как цемент.

То, что не смогли сделать родственники убитых, легко сделали трактора и бульдозеры, когда в конце 50-х – начале 60-х годов здесь закипела стройка. Строили Миорский мясокомбинат и для строительства снесли значительную часть еврейского кладбища. Даже оторопь берет, когда думаешь, на каких местах построены предприятия пищевой(!) промышленности.

Сейчас здесь памятник. Поставили его на деньги, собранные родственниками погибших в гетто, приблизительно в те же годы, когда возводился мясокомбинат. От старого кладбища осталось несколько мацейв (надгробных памятников), и их положили рядом с памятником погибшим в гетто. Получился мемориальный комплекс евреям Миор. Место огородили красивой и надежной оградой.

С площади мы с Витольдом Ермаленком пошли к Миорскому мясокомбинату. Расстояние – километра два. По этому пути 2 июня 1942 года немцы и полицаи гнали узников гетто на расстрел.

– Часто сюда приходят люди? – спросил я.

– Не часто приходят, – ответил Витольд Антонович. – В школах не принято приходить на это место даже в праздники, посвященные войне. Я по своей инициативе свой класс, когда бываю классным руководителем, привожу сюда и рассказываю детям, что здесь произошло. Для детей это странно, что до войны здесь было еврейское местечко. Они не могут понять, как это могло быть и сколько было расстрелянных.

Спасибо Витольду Антоновичу за честный рассказ и за то, что он бережно хранит память обо всех событиях, которые происходили на этой земле.

 

1

 _  © 2005-2011 Журнал "МИШПОХА"
1