СКРИПКА  

Профессор математики, человек, который, казалось, совершенно ничего не понимал в алгебре человеческих чувств, был директором нашей школы – школы, в которой сердце занимало главное место среди всех дисциплин. Он жил спартанской жизнью, в малюсеньком безоконном пространстве за перегородкой, где-то в задней части комнат. Он никогда не был женат, хотя и никогда не бывал без жены.

Я едва ли могу припомнить его без сигареты во рту и без скрипки под подбородком. Это был нервозный и жесткий человек, которого скорее боялись, чем любили. По ночам, во время бессонницы, он сочинял какие-то заунывные средневековые мелодии, меланхолические песни и заставлял нас разучивать их.

Небо в черных облаках,
Ветер да ненастье;
Где ты, одинокий брат,
Брошенный, несчастный?

О том, что случилось с нашим директором, мне рассказал много лет спустя один из его учеников. После войны директор вернулся из далекой снежной Сибири в свой, теперь уже обезлюдевший, город, в тот же крохотный темный угол за перегородкой. Он бросил свое тело – связку высохших костей – на ветхий мешок с соломой и тотчас же впал в глубокий сон.

Вдруг он будто бы услышал скрип двери. Когда он открыл глаза, то увидел окружавшую его группу незнакомых людей. «Кто вы, добрые люди? – с некоторой тревогой спросил он.  – Что привело вас ко мне, скромному учителю?»  

Целую минуту они стояли, словно языки проглотив. Потом один из них, старший, заговорил.  «Сэр, – сказал он,  – мы Ваши бывшие ученики, и мы принесли Вам Вашу пропавшую скрипку».

При этих словах суровый спартанец упал на колени. Возможно, впервые в жизни он не мог сдержать слез. Дрожащими руками он взял скрипку и прижал ее к своему костлявому подбородку. И как только его худые пальцы, подобно тонким лапкам паука, заплясали по рыдающим струнам, он заново и с новой силой пережил свое возвращение в эту затхлую темноту, в которой более всего ощущал себя дома. Наконец-то он был свободен и мог снова искать смысл своего жалкого существования.

Затем, совершенно неожиданно, он смертельно побледнел. Крепко прижимая скрипку к сердцу, он упал на мешок с соломой. «Спасибо, – сказал он, – спасибо», – и закрыл свои глаза навсегда.

МОЯ СЕСТРА ИДА

В моей сестре Иде было что-то противоречивое. С одной стороны, она была тихой, скромной, вежливой маленькой девочкой; с другой стороны – неугомонным, резвым ребенком, непослушным до невозможности. Наш учитель истории и литературы, Юда Резник, однажды в шутку сказал отцу: «Если Вы не заберете ее из школы, я покончу с собой!» По-видимому, как и все девочки из ее класса, моя сестра была влюблена в этого харизматичного человека.

Ида была хрупкого, но с хорошими формами телосложения, с волнистыми каштановыми волосами, соблазнительно ниспадавшими на лоб, черные брови и темно-карие глаза. Она несла себя с каким-то доставляющим удовольствие томительным спокойствием. Ида проходила сквозь наш мрачный мир, как слабый лучик таинственной надежды. Но каждая тайна скрывает какую-то  историю.

Когда Иде было всего лишь пятнадцать лет и до получения аттестата об окончании школы оставалось только три месяца, семейная жизнь нашей сестры Поли дала трещину. Отбросив в сторону все свои собственные стремления и желания, Ида оставила школу, которую она так любила, и всех своих школьных друзей ради того, чтобы присматривать за двухлетней дочкой Поли.

После этого жизнь Иды приняла новый оборот.

Молодые люди охотно тянулись к девушке. В 1939 году, в самом начале войны, когда черные орды в сапожищах ринулись с Запада на страну моего рождения, один молодой симпатичный плотник, бундист Гриншпан, который очень сильно полюбил Иду, умолял ее бежать с ним на Восток. Но Ида отказалась. «Нет, –  сказала она, – я не оставлю маму».

Конечно, были и многие другие молодые люди, и среди них один, если и не слишком умный, то, определенно, настойчивый. Он постоянно вился вокруг, сумел внушить доверие нашей маме и, наконец, отыскал местечко в сердце моей сестры. Это снова изменило ход ее жизни.

Я знаю, что нельзя ни на кого указывать пальцем, что в жизни очень многое зависит от случая, что тот, кто держит язык за зубами (как написано), бережет себя от греха. Тем не менее, я верю, что иногда самая жестокая правда предпочтительнее самой доброй лжи.

Когда Ида забеременела, ей едва ли было двадцать два. Я до сих пор помню дуэль взглядов, когда она сообщила об этом матери, и вслед за этим резкие и прагматичные слова отца: «Еще не поздно...» Несколько дней дух фараона, который не знал Иосифа, сражался с духом Шифры и Фуи.* Однако Всемогущему нашему, как видно, было недостаточно зародыша. Он  желал большего.

Я отчетливо помню темный, пронзительно вопящий вагон для перевозки скота и мою сестру Иду, пытающуюся убаюкать свою хнычущую маленькую Хаяле:         

Однажды жил да был один король,
И была у него красавица жена,
А еще у него был паж...

В этой колыбельной песенке рассказывалось об ужасной смерти королевской троицы: короля съела собака, пажа съела кошка, а королеву – маленькая мышка! Но не надо плакать, говорилось в песенке, ведь король был сделан из сахара, паж из пряника, а королева из марципана...

Мы прибыли к месту назначения в один из жарких августовских дней – в день лающих собак.

Там, под безупречно чистым небом, одетый во все черное и в белых перчатках, стоял человек по имени Менгеле, который был убежден, что является наместником Бога.

*Шифра и Фуа – повивальные бабки в Египте, спасавшие новорожденных еврейских младенцев, вопреки приказанию фараона умерщвлять их, т. к. по переселении патриарха Иакова с семейством в Египет еврейское население стало расти очень быстро, что вызывало недовольство и тревогу египтян.  Тогда новый царь египетский, который не знал Иосифа, и решился употребить против евреев эту страшную меру. Но Шифра и Фуа, боясь гнева Бога, оставляли младенцев в живых. (Исх. 1, 10 – 22). Прим. переводчика.

 

СВЯТАЯ ЛОЖЬ

Мой друг Куба Литманович, инструментальщик, был человеком невероятной физической силы, безграничной преданности и верности, человеком, мало говорящим, но много думающим. А еще он был влюблен в солнце. Его тело­сложение и оливковая кожа всегда напоминали мне стихи Мойше Кульбака:

Молодые бронзовые люди,
Движимые волею своей,
Гнев и горечь прошлого остудим
И вперед, и станем лишь сильней...

Но теперь Куба умирал. Голод в гетто довел его до туберкулеза. Он знал, что это конец, и, тем не менее, умолял: «Солгите мне. Пожалуйста, скажите, что они проигрывают войну. Мне так будет легче умереть».

«Нет необходимости лгать, – успокоил я его. Нас было несколько человек, стоявших вокруг его кровати.  – Они  действительно проигрывают войну, и ты будешь жить, и сам в этом убедишься».

«Спасибо, друг, – улыбнулся он. – Я еще сохранил талант пленяться фантазиями и обманываться мечтами. Вы знаете, я всегда был вольнодумцем, но теперь, когда мое тело стало ареной борьбы жизни и смерти, я пришел к пониманию, что ничего нет на свете могущественнее и ничто не властвует над нами более, чем некая мистическая сила, о которой мы ничего не знаем...»

Добрую минуту он лежал с закрытыми глазами. Я почувствовал внезапную острую боль в сердце, испугавшись, что он больше никогда не откроет их. Но он вдруг открыл их снова. Его глаза были живее, больше и шире обычного. Они мерцали синевой и золотом, подобно пламени двух тающих свечей.

«Я когда-то читал, – сказал он каким-то уже почти неземным голосом, –  поэму одного венгерского поэта, имя которого я забыл. Мать разговаривает с сыном, приговоренным к смерти. «Мне удалось добиться аудиенции нашего молодого короля, – говорит она ему. – Я склоню перед ним свою седую голову, буду целовать его ноги и молить о жизни для тебя, мой единственный. Когда ты взойдешь по ступеням к виселице, взгляни на наш балкон. Я буду стоять там, и, если ты увидишь черный шарф на моей шее, ты будешь знать, мой сын, что у твоей матери не получилось; но если шарф будет белым, а я уверена, что так и будет, ты будешь знать, мой сын, что ты помилован».

И вот на следующее утро, на рассвете, молодого человека ведут на виселицу. Он один на один с бушующим в его душе морем, безжалостно швыряющим его то вверх, то вниз, между быть и не быть. Когда он поднимается на последнюю ступень, где висит вероломная петля, готовая заключить его шею в объятья, он осторожно поворачивается в сторону балкона, на котором стоит его мать и машет ему рукой. А на шее у нее развевается – о, Боже, шарф жизни!

Он медлит мгновение, затем, просияв, делает шаг к веревке, на которой очень скоро будет висеть с улыбкой на юных губах.

ЖЕЛТЫЙ СНАЙПЕР

Фатек родился неудачником. Внешне он был очень убогим: тонкий, как болотный камыш, с мутными голубыми глазками и хилыми плечами, с фиолетовым от пьянства носом, красными, как раскаленные угли, щеками и противным фальцетом. Благодаря своим соломенным волосам он заработал кличку Желтый.

До того, как началась война, Фатек проводил почти все дни в тускло освещенных игорных притонах, играя в покер и помогая новичкам осваивать искусство, в котором считал себя специалистом. По ночам Желтый ходил в туфлях на резиновой подошве, как и другие бесшумные «слесаря». Не стоит и говорить, что его профессиональная квалификация сделала его фаворитом местной тюрьмы и самым частым ее гостем.

Его счастливым шансом оказалась война. Вскоре после того, как железные шлемы маршем вошли в наш город безводной реки, Желтый Фатек, походивший на многих из них цветом своих волос, случайно обнаружил, что, по меньшей мере, по материнской линии он был одним из них. Он и был принят ими за своего и вскоре продвинулся до роли помощника тех, кто охранял еврейское гетто, ставшее нашей тюрьмой. А так как до войны он частенько попадался на кражах в домах евреев, Фатек обрадовался возможности поквитаться с ними.

Поставленный в караул напротив дома №40 – огромного серого здания, населенного десятками семей и расположенного неподалеку от пешеходного моста, пересекавшего улицу, – Фатек определил для себя стратегическую позицию за своей красно-белой караульной будкой. Отсюда квалифицированный вор мог легко выбрать себе цель и аккуратно подстрелить ее. Мишенью в основном становились молодые люди, случайно выглянувшие в окно. Фатек даже установил для себя квоту – шесть человек в день. Так продолжалось некоторое время, а затем ему было велено предстать перед начальством. Фатека охватил ужас: он был уверен, что его ждет наказание. «Возможно, я вышел за пределы дозволенного», – думал он. Но вместо наказания его ожидал приятный сюрприз: ему повысили зарплату и, по слухам, наградили позолоченной медалью. «О, мой Бог!» – пробормотал он себе под нос. – «Какая прекрасная война!»

Чтобы избежать встречи лицом к лицу с жестокой реальностью исчезновения мира моего детства, я никогда больше не возвращался в ту пустыню, в которую превратился наш город. О судьбе Фатека я узнал от нашего старого соседа, с которым случайно столкнулся на другом конце света. Как только закончилась война, как рассказал мне этот человек, Фатек начал скрываться. Он появился на людях в конце 1945-го. Однажды ночью слышали, как он, пьяный и раздираемый тоской, вопил в открытое окно: «Грязные евреи! Сначала вы убили Сына Божьего, а потом вы убили мою войну!» Вслед за его криками раздался единственный короткий выстрел – самый последний выстрел из всех, что когда-либо слышал Желтый Фатек.

ЛИНГВИСТИКА

Некоторые каббалисты шестнадцатого столетия верили, что каждое слово, произнесенное праведным человеком, рождает ангела. Дурные же слова, напротив, порождают бесов. Чтобы убедиться в справедливости постулата, который они отстаивали, достаточно только изучить язык нечестивцев.

Наши немецкие охранники в гетто – в основном необразованные и неграмотные  – не могли бы самостоятельно изобрести слова, которые смогли бы так хитро и замысловато передавать истинный смысл того, что они должны были обозначать. К счастью для них, в Берлине не было недостатка в ученых, чей поток слов был слишком обильным. Эти «проницательные  умы» рьяно предлагали свои услуги и в весьма сжатые сроки породили средь бела дня ночной язык черного обмана.

Переселение фактически стало эвфемизмом убийства.

Особое обращение означало пытки.

Подняться высоко не значило продвинуться, а значило быть повешенным.

Быть вызванным не означало – для чтения из Торы, а для того, чтобы лишиться самого последнего, что у тебя осталось.

Самым ярким и красноречивым, безусловно, было «работа сделает вас свободными» – имелось в виду свободными от жизни.

Несомненно, это было гениально!

Но было бы вопиющей несправедливостью по отношению к нацистской изобретательности, если бы в этот список не был включен их самый главный руководящий принцип –Порядок. Хаоса следовало избежать любой ценой, и терминология должна была этому способствовать. Ярким примером такой доктрины может служить следующая директива: «Распределить по куску мыла и полотенцу на каждого перед самым входом в душ».

Как только двери плотно закрывались, должностное лицо, представлявшее высшую расу, с блокнотом и карандашом в руке поднималось на крышу этого хитрого сооружения, где усердный профессор лингвистики, прильнув к смотровому окошку, во все глаза следил за происходящим, чтобы запротоколировать для потомков величайшее достижение своей академии – агонию умирающих детей...

Чувство вины не было знакомо этим особым производителям бесов. Они смотрели на то, чем они занимались, как на обычную работу, а свое усердие рассматривали как поощряемое их системой трудолюбие. Эта система породила свой собственный язык, а этот язык, в свою очередь, подпитывал эту систему.

Перевод с английского Аллы Левиной