Уходят друзья… Наступает этот загадочный период прощания навсегда. И как-то невольно начинаешь понимать, кем был для тебя человек. Да, у каждого из нас есть свой особый путь, на котором мы ищем смысл жизни. Но когда ты идешь по нему в русле с общей жизнью друзей – в этом гармония, счастье и мудрость: не продолжительностью встреч, а глубиной проникновения в душу твою определяется близость и значимость для тебя человека. Но в суете будней мы забываем об этом, и новая смерть напоминает: сколько упущено счастливых мгновений встреч, когда душа желанно открывается навстречу к нему в мире, в котором вам вместе выпало жить.

Первая встреча с ним произошло 40 лет назад. Мы с Ефимом Гольбой, талантливым художником и поэтом, которого называли наш Пиросмани, проходили возле построенного недавно Дворца искусств, и я, еще смутно разбираясь, что происходит в нашей культурной жизни в свете всеобъемлющего и узаконенного властями соцреализма, горячо убеждал его, что теперь, наконец-то, ему дадут возможность участвовать в выставках и народ увидит и оценит его творчество так же высоко, как и мы, его друзья. А он снисходительно, и все более раздражаясь, выкрикнул:

– Твоя наивность погубит тебя!

– О чем спор, господа? – раздался рядом веселый голос.

Перед нами, дружески улыбаясь, стоял широкоплечий человек с пронзительным взглядом сверкающих карих глаз.

– Аркадий, – горячо заговорил Ефим, – объясни этому наивняку, что творчество – это свободный полет души, а соцреализм губит на корню все, чего достигла наша русская культура, признанная уже во всем мире.

– В искусстве не надо ничего никому доказывать, – сказал Аркадий. – Если художник творит по велению своей души – значит, он утверждает свое предназначение. А признание – прерогатива времени. Оно ставит все на свое место. Главное – работать и быть верным своему призванию.

Мы увлеченно продолжали спорить, и я, внимательно прислушиваясь к его высказываниям, чувствовал, как он своим пониманием словно заглядывал в мою душу. Он вдруг быстро протянул нам руку и сказал:

– Извините – бегу на интервью: надо срочно сделать материал в следующий номер.

Я ощутил крепкое теплое рукопожатие и поймал на себе его проникновенный взгляд, который и спустя десятилетия остался в памяти.

– Да, познакомьтесь, – поспешно сказал Ефим. Назвал меня и, дружески положив ему на плечо руку, воодушевленно представил его мне: – Аркадий Бржозовский – один из наших лучших журналистов, – и добавил торжественно: – Питерская школа!

Аркадий, помахивая нам приветливо рукой, скрылся в толпе пешеходов.

Потом мы изредка встречались с ним, то в редакциях, то в случайных компаниях литераторов. Я как-то порывисто тянулся к нему, прислушивался к его интересным рассуждениям, которые возникали в беседах и спорах. Заметил главное: он не торопился высказаться, не перебивал своих собеседников, молча, пытливо всматриваясь в них, и почти всегда говорил в конце, коротко и точно к месту, не об авторе монолога, а о сути разговора, и порой экспромтом выдавал эпиграмму.

Аркадий работал в газетах «Знамя юности», «Вечернем Минске», где вел знаменитую рубрику «Антон Вечеркин», которую все с удовольствием читали и пересказывали. Поражали его интервью с известными на весь мир именами: В. Мессинг, Л. Торрес, А. Герман, А. Райкин, А. Хачатурян, Д. Ойстрах… Он не только умел разговорить их, но и смело высказывал свое мнение по разным вопросам жизни.

В зрелом возрасте жизнь свела нас в одной компании, где собирались творческие люди разных направлений. Однажды один известный литературовед начал вслух громить мою повесть. Аркадий как-то чувствительно посмотрел на меня и громко сказал:

– А мне она нравится.

Монолог моего сурового критика оборвался, и я отметил, как все с благодарностью закивали Аркадию. Потом мы вместе с ним шли по вечернему городу, и я спросил:

– Где ты мог читать мою повесть? Я свою рукопись давал только ему одному.

– Нельзя так, – сдержанно ответил он и взял меня тепло под руку. – Критику надо всегда помнить, что душа художника ранима. Главное в творчестве – искренность. Она часто не совпадает с мнением толпы. А еще древние сказали: «Ей надо хлеба и зрелищ».

В тот вечер мы с ним долго бродили – и впервые я осознал то, что чувствовал в этом человеке. Души наши открылись и понимали друг друга и в возникающем споре, хотя порой каждый из нас высказывал противоречивое мнение своему собеседнику.

Он сказал, что очень хочет издать отдельной книгой свои интервью с известными людьми, которые теперь почти регулярно печатала «Советская Беларусь». В беседах с этими неординарными людьми он понял и утвердился в главном: если творец открыто проявляет себя как личность – в этом смыл его жизни, дарованный ему судьбой.

– Нам надо чаще встречаться, – сказал он на прощанье. – В ближайшее время встретимся у меня дома – у нас есть что сказать друг другу.

Но жизнь диктует свои сюжеты. Встретились у меня дома. Михаил Нордштейн, известный журналист, который всегда открыто и честно отзывается на важные события нашей жизни, написал второй том своих воспоминаний «Рубикон» – это хронология всех событий, к которым он не может оставаться равнодушным. 700 страниц – и все это взялся бескорыстно отредактировать Аркадий. Проработав над рукописью несколько месяцев, а он был прекрасный лингвист, они встретились у меня, где в очередной свой приезд из Германии Михаил остановился, чтобы обсудить все его замечания. Несколько часов длилась эта творческая беседа. Я невольно обратил внимание, как горячо и искренне Аркадий высказывает свое мнение по любому вопросу: будь то историческое событие, или правила написания конкретной фразы. Я несколько раз приглашал их к давно уже накрытому столу и в очередной раз подогревал остывшую пищу. Наконец, сели за стол и подняли тост за сделанную работу. И вдруг Аркадию стало плохо – пока приехала скорая помощь, мы делали ему массаж сердца. Тогда я узнал, что у него уже был инфаркт, и сообщил он это с веселой улыбкой. Слава Богу, все тогда обошлось хорошо, и он не разрешил нам проводить его домой.

И вот теперь, перечитывая его очерки о встречах с известными людьми, не удивляюсь, что они ему охотно давали свое согласие и откровенно рассказывали не только о своем творчестве, но и своей личной жизни. Как удивительно он умел разговорить человека.

Пророк Мессинг сказал ему на прощанье, что его судьбой управляет счастливый каббалистический знак «Хай» – неординарная судьба. Он подарил ему свое фото и пояснил: «Посмотри в глаза того, чьей рукой он начертан – и все будет хорошо». Так он и поступал, когда случалась беда: то умирали родственники, то у него случился инфаркт, и благодарил своего спасителя. А за три года до смерти, опубликовав свою статью о Мессинге, он, оставаясь признательным ему, так закончил ее: «Пусть у меня не все хорошо, но вы тут абсолютно ни причем. Убеждая меня в неотвратимости счастливого завтра, вы хотели, как лучше. Кто же виноват в том, что получилось, как всегда?»

Борис Роланд