Помнится, в году 1963-м, когда учился я в Пензенском училище, возвращался я из родного Бобруйска, проездом через вожделенный Минск, в опостылевшую тогда Пензу. В художественном музее Минска проходила выставка белорусских художников… Я наслышан был о ней от моего товарища по изокружку Дома пионеров, которому повезло учиться в Минске. Особенно он хвалил живопись своего учителя, бунтовщика тех времен, Леонида Щемелёва…

 

До московского поезда было время и я отправился в Музей. Мало что впечатлило меня на этой выставке. Тот же махровый соцреализм, что и у пензенских официальных борзописцев. Впечатлили лишь лихо "врубленные" мастихином стаканы с киселем в "Рабочей столовой" Мая Данцига, элегантный и лаконичный "Женский портрет" Леонида Щемелёва и его графический лист "Портрет художника И. Басова". Большая голова, стильно нарисованная углем на весь лист. Большие, с невероятной печалью глаза врезались надолго в мое сознание…

Позже, отучившись на чужбине, возвратился я в родную Беларусь. Преподавал в школе самый малоценимый предмет – рисование и готовился поступать в Минский художественный институт. А мой приятель ещё по кружку заканчивал учёбу в училище и, приезжая в Бобруйск, рассказывал о художественной жизни в Минске. Тогда впервые открылась выставка молодых художников. Приятель рассказывал о поразившей всех картине, совсем немолодого, но до этого почти не выставлявшегося художника Басова.

Вскоре повезло мне поступить учиться в Художественный институт в городе, который был любим мной с детства… Нелегким начался мой дебют в вожделенном ВУЗе.

Мы поступали на монументальную живопись… В сентябре нам сообщили, что будем учиться на станковой живописи, возглавляемой Иваном Осиповичем Ахремчиком, художником достаточно реакционных взглядов... И окружение его состояло из художников (нам тогда так казалось), далёких от наших представлений у кого бы мы хотели учиться...Вот и приходилось нам обращаться за помощью к тем, кто у нас не преподавал, молодым, со свободным видением мира педагогам, Данцигу, Кашкуревичу, Кищенко. Или к студентам-старшекурсникам, среди которых было немало талантливых ребят… С одним из них, вернее одной, Зоей Литвиновой я подружился, после того, как она попросила меня позировать, для дипломной фрески, посвящённой трагедии концлагеря "Тростянец". Моя семитская внешность походила на жертв этого интернационала, сгубленного в концлагере…

Зоя Литвинова была легендой нашего института. Высокая и крупная молодая женщина, она была необычайно тонка в восприятии искусства, её работы потрясали совершенством зрелого мастера, остротой видения и очень современной динамичностью.

Из всех современных художников Беларуси, она выделяла Израиля Басова.

Поскольку жила у своей подруги, тоже очень талантливой Светы Катковой, в доме самого уважаемого учителя Каткова, руководителя детской студии Дворца пионеров. Там восхищались талантом Израиля Басова и его сына, Матвея, любимого ученика Сергея Петровича…

По окончанию института, судьба подарила мне возможность руководить студией, оставленной Катковым, за год до моего там появления. Я успешно работал почти двадцать лет в этой студии. После трёх лет работы в студии, довелось мне поехать в Москву, на семинар, с Сергеем Петровичем. Мы обо многом сумели поговорить, и он довольно лестно отозвался о моей работе, в "любимом его Детище"…

B 1967-м году был 50-летний юбилей Октябрьской Революции. Всё Советское пространство буквально взорвалось бесконечными выставками, декадами и фестивалями…

Прошла выставка Молодых художников. На ней вместе с молодыми выпускниками нашего института и училища были выставлены совсем уже "немолодые" и известные Данциг, Кищенко, Заборов. Они были мастеровиты, талантливы и заметны.

Однако самой памятной и значительной для меня, была встреча с живописью, почти 50-летнего, Израиля Басова. Его городской пейзаж просто "выламывался" из всего живописного окружения… Кажется, внешне очень упрощённый, почти примитивный мотив каких-то городских безлюдных строений, просто затягивал в "свой мир" грусти, тихо звучащей музыки, которая заполняла все пространство…

Наконец, решился я разыскать этого удивительного художника и попытаться с ним познакомиться.

Мастерская Израиля Басова находилась в самом центре Минска, на сталинском проспекте, тогда уже проспекте Ленина, над аркой пятиэтажки, перед знаменитым тогда кафе "Весна"... Подниматься наверх по высоким лестничным перегонам было нелегко, в этом сталинском ампире, который сейчас гордость и краса сработанного на страх и совесть главного проспекта. Наверно счастливчиков, получивших от государства мастерскую в центре столицы, возносило наверх вдохновение и радость творческого уединения.

На верхней площадке, справа от обшарпанной, обитой жестью двери были несколько звонков, с именами обитателей этих мастерских...

Я позвонил. Дверь не открывалась. Позвонил ещё раз. Решил уже уходить, но дверь заскрипела, отворилась на треть и оттуда протиснулся невысокий пожилой, весь вымазанный краской, с огромными печальными глазами художник. Я представился, сказал, что на меня, студента кафедры живописи, увиденное на выставке полотно, произвело сильнейшее впечатление... Мы простояли минут сорок на лестничной площадке, я рассказал о себе, о своей учёбе и учителях. Оказалось, что и он учился у Ивана Осиповича в художественном училище, да и родились мы оба на Могилевщине, я – в Бобруйске, он в Мстиславле... Несмотря на усталость, лицо его светлело и он раздвинул тяжеленую дверь и пригласил войти.

Мастерская была разделена пополам фанерной перегородкой для двух художников.

За стеной крутилась пластинка с фривольной опереточной музыкой, это была половина пожилого акварелиста Лейтмана. Израиль Матвеевич разводил руками, как бы извиняясь за эту не очень увлекавшую нас музыку... Он рассказал, что в перерыве опереток, он ставит пластинки с любимым Бахом, так и идет соревнование двух немолодых евреев, почитателей разных музыкальных предпочтений...

На мольберте стоял холст, почти полутораметровый квадрат. На холсте характерный басовский городской мотив... В отличие от виденного ранее, где живопись была насыщена монохромностью, этот холст излучал невероятно мощную насыщенность цветом. Живопись была очень корпусна и пастозна. В небольшом уголке улицы как бы помещалась мощь и величие города, а ритмы домов были, как печальная и глубокая мелодия еврейского фольклора.

Израиль Матвеевич осторожно начал вытаскивать из груды холстов свои работы, отличные по цвету и состоянию, яркие, насыщенные, непохожие на то, что приходилось мне видеть у других художников...

Его потрясающая непохожесть на виденное до того, глубина и космичность, на первый взгляд, простых, незатейливых мотивов городских нагромождений... Каждая работа пронизана болью и музыкальностью и невероятно закончена и гармонична...

А потом, как бы все больше доверяя мой реакции, он достал папку с рисунками и это тоже явилось для меня открытием... Рисунки, сделанные соусом, сангиной, лаконичные, далёкие от академической шелухи и такие же, как живопись, басовские, необычные и глубокие... Это были не только городские мотивы, а лица его близких, выразительных, пронзительно печальных и светлых...

Потом мы ещё долго шли по вечернему Минску. Израиль Матвеевич рассказывал, как долго он работал в художественном комбинате, зарабатывая на жизнь и пенсию опостылевшими ему портретами советских правителей... У него накопилось столько недосказанного, и он торопится сейчас работать ежедневно, чтобы написать, выразить в своих холстах, то что так болит и рвётся наружу.

Он говорил, что ему помогает вся его семья. Жена работает в знаменитой минской бане парикмахером, сын Матвей учится в художественном училище, и они живут очень скромно, о основном на зарплату его жены...

И что ему не даёт покоя музыка Баха, особенно одна органная пьеса... Очень бы хотелось ещё её услышать и написать картину...

Я пришёл к нему вскоре с моей подружкой, закончившей консерваторию, Галей... Израиль Матвеевич показывал свои холсты, показывал свои заляпанные краской немногочисленные пластинки классической музыки и пытался напеть Баха, которого он очень хотел бы слушать... Галя быстро догадалась, что это может быть Ре-минорная токката Баха...

Вскоре, я принёс ему эту запись органную Баха, бразильскую бахиану Вилла Лобоса, в исполнении Галины Вишневской и арию из кантаты Баха "Нас ждёт господь на небесах" в замечательном неповторимом исполнении Мариан Андерсон.

Через месяц мы пришли к Израилю Матвеевичу и были потрясены увиденным. На мольберте стоял небольшой холст. Невероятно красивое, светящееся одухотворенное лицо поющей женщины... Помогите придумать название сказал художник, с печально светившимся взглядом. Мы на одном дыхании выпалили: "Ария". А я тоже так хотел назвать, сказал, смущенно улыбаясь Израиль Матвеевич...

Так получилось, что невзначай мы стали сопричастны к созданию одной из прекрасных и трепетных работ этого неповторимого художника.

С разрешения Израиля Матвеевича, я стал приходить к нему со своими институтскими друзьями с которыми дружил. Хотелось привести друзей в мастерскую, где холсты дышали свежестью и неповторимостью, а сам художник так отличался от наших, что нас обучали, держали в жестких рамках академизма... И, хотя сейчас, по прошествии уже полстолетия, храня благодарность институтским нашим наставникам, честно и самоотверженно работавших с нами, мои взгляды немного изменились, но хотелось тогда всё же дышать той смелостью и свободой, что исходили от холстов Израиля Басова.

Однажды, представляя своего однокурсника Алексея Марочкина, я сказал, что это очень интересный художник, да ещё и формалист.

Израиль Матвеевич грустно улыбнулся: "Вы сделали своему другу неудачный комплимент. Я реалист, а формализм условность которой называют всё непохожее, всё, что не укладывается в рамки соцреализма".

Я старался всем своим друзьям показать этого замечательного художника. Скульптор Леня Зильбер, посмотрев рисунки Басова, сказал, что рисуя академически правильно, ему никак не удается достичь такой выразительности и глубины...

Мы нередко встречались в студенческой столовой на втором этаже Фабрики-кухни, построенной до войны и как-то сохранившейся за гостиницей "Минск"...

Мы тогда учились в институтских мансардах с одном дворе с художником... После столовой мы долго ходили и говорили об искусстве. Было очень интересно обсуждать и увиденное на официальных (а других тогда не было), выставках. Израиль Матвеевич был нетороплив в высказываниях, но очень последователен и принципиален. Иногда он грустно смеялся над маразматическим мракобесием и конъектурой успешных братьев-художников. Нередко с горечью рассказывал, как его в очередной раз снимали с экспозиций...Да, не мудрено. От его ярких, ни на кого непохожих, глубочайших по содержанию и состоянию холстов исходила такая исполинская сила, что наши состоятельные мэтры смотрелись серыми и очень тривиальными... На открытия выставок он всегда пропускал вперёд толпу успешных своих коллег, волновался, потому как нередко не находил в экспозиции своих картин, снятых перед открытием (излюбленный приём подлых деятелей от искусства, который оспорить уже было поздно)... Выглядел горьким и растерянным, но никогда ни перед кем не пресмыкался, хранил высочайшее достоинство...

Долгое время мы не общались, Басова мало выставляли, да и я сам, пройдя нелегкое институтское чистилище, часто попадал в такое же положение художника-изгоя. К этим "стилистическим" расхождениям с официальным живописанием "прибавлялся неуёмный антисемитизм наших творческих коллег...

Встретились мы уже во время Перестройки, когда власти стал создавать национальные культурные объединения... Мой учитель и близкий друг Май Данциг согласился возглавить еврейский культурный центр и попросил меня помочь в начале 1988 года, организовать выставку художников-евреев... Нам выделили уютное фойе Дома Литераторов, я на автобусе Дворца пионеров, где вёл студию, объехал художников, собирая работы. У меня в студии занималась внучка Израиля Матвеевича, невероятно талантливая и работоспособная Маша Басова, а её отец, сын Израиля Матвеевича, великолепный и своеобразный художник и добрейший человек, взялся помочь мне уговорить длительное время не выставлявшегося отца.

Мы привезли из мастерской три холста из последних тогда работ, очень светлых и лаконичных и это было украшением и гордостью нашей выставки. А мне посчастливилось расположить своих две работы рядом с работами дорогого мне художника...

К сожалению, это было моё последнее общение с Израилем Матвеевичем.

В начале 90-х я с семьей эмигрировал в Израиль.

Лет через семь после нашего приезда на историческую нашу Родину, к нам в гости приехал дорогой нам Матвей Басов с Машей и женой Зоей. Это было радостно и незабываемо.

Я знал, что Израиль Матвеевич уже несколько лет как ушёл из жизни... Несколько дней, проведённых у нас были насыщенными поездками и разговорами о самом дорогом, что нас объединяло.

Матвей дал мне прослушать аудиозапись об открытии небольшой выставки отца и проникновенного выступления на ней Мая Данцига.

Мы смотрели видео запись для эстонского телевидения. Журналистка из Эстонии не смогла установить звукозапись, и съёмка была без звука... Но сами картины и автор рядом с ними были очень выразительны, а облик художника, его мудрое, с печалью глаза и немного ироничная улыбка говорили сами за себя.

Справедливости сказать, наше родное Белорусское телевидение тоже при жизни этого потрясающего художника сняло о нём видеофильм.

Но само интервью оставило очень неоднозначное впечатление. Мэтр был тактичен и немногословен, но вездесущая искусствоведа бойко и бесцеремонно задавала унылые и беспардонные вопросы, на которые сама же и отвечала. Израиль Матвеевич растерянно присутствовал на этом действии... Мне, бывшему близким человеком этому художнику, было больно смотреть на это интервью, похожему на экзекуцию.

Прошли годы, сыну художника Матвею выделили крохотную мастерскую для хранения работ отца, где он, на свободном пятачке, умудряется писать свои своеобразные, одухотворенные композиции...

А по соседству с мастерской жил Василь Быков. Так и хранится память о двух гениях земли Беларуси на небольшом пространстве многоэтажного дома.

В последние годы белорусский банк покупает много работ художников Парижской школы. Мне кажется, работы Басова могут достойно соседствовать с работами Марка Шагала, Хаима Сутина и Осипа Цадкина.

Его живопись и графика может быть гордостью и достойно представлять искусство Беларуси на самом высоком уровне мирового искусства.

Иосиф Гринберг