История одной еврейской семьи в ХХ веке
Большая часть казанских евреев – это те, кто оказался здесь в результате событий XX века, вызвавшего перемещения огромного количества людей.
Начинался век спокойно. Евреи жили, в основном, за чертой оседлости. Вот и мой дед, Гирш-Лейба Бушканец, родился в 1891 году в городе Свенцяны Виленской губернии (сейчас литовский город Швенчёнис), в семье мелкого кустаря-одиночки. Выходцы из местечка Пушканц в Белоруссии получали такую фамилию, оказавшуюся редкой (в Казани Бушканцев, кроме нас, кажется, нет). Для еврея выбор профессий был небольшим: он экстерном выдержал испытания на звание аптекарского ученика и поступил в Минске в аптеку магистра фармации Коварского. Но хотелось большего. Гирш-Лейба выдержал испытания в Новороссийском университете Одессы на должность аптекарского помощника и поступил в аптеку в Харьковской губернии. И могла бы начаться спокойная и счастливая жизнь.
Но тут случилась Первая мировая война. Мобилизованные евреи служили в царской армии в качестве рядовых солдат и ратников ополчения, так как закон Российской империи запрещал лицам иудейского вероисповедания н некрещёным евреям занимать офицерские должности, несмотря на образование. Гирш-Лейба служил рядовым, фактически выполняя обязанности фармацевта и фельдшера. Февральская революция сразу же многое изменила в положении евреев: черта оседлости отменена, евреи теперь могут занимать должности в армии. Дед был переведён в разряд фармацевтов, назначен начальником дезинфекционного отряда и направлен на турецкий фронт. Но на Кавказе образовалось правительство меньшевиков, Закавказский комиссариат, а затем независимая Грузинская Демократическая Республика. Они выступали против большевиков. В России уже была провозглашена Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика, подданным которой оказался Гирш-Лейба, поэтому ему пришлось демобилизоваться и уехать в Муром работать в аптеке. Вскоре Виленская губерния была освобождена от немцев, и он вернулся домой, был назначен помощником отдела здравоохранения и заведующим фармацевтическим отделом. И снова могла бы начаться спокойная и счастливая жизнь...
Но на Свенцяны стали наступать белополяки. Пришлось уехать. Дед стал управляющим аптекой Красного Креста в Двинске (ныне Даугавпилс), где и влюбился в Ганю-Рахиль Квин, зажиточная семья которой владела аптекой на центральной улице города, Солнечной. И опять можно было бы начать спокойную и счастливую жизнь... но опять наступали белые, и пришлось эвакуироваться вместе с лазаретом в Великие Луки, Златоуст, Свердловск и Пермь.
Многие молодые евреи не случайно выбирали Красную армию и «шли в революцию»: новая власть сначала открыла для них свободу передвижений, дала возможность образования, позволила ощущать себя не изгоем общества. Ганя Хаймовна Квин и Гирш-Лейба Бушканец стали мужем и женой в Перми в 1920 году.
В 1922 году деду удалось демобилизоваться и стать вольнонаёмным служащим. К этому времени семья осела в Казани, поскольку это было не еврейское местечко, а большой город. Все близкие остались в Литве и Латвии, которые стали самостоятельными государствами. Некоторые члены семьи уехали в Палестину, где создавали первые кибуцы. В 1970-е годы нам окольными путями привозили письма от них. Отец прятал их в книгах домашней библиотеки. Книг у нас было много, и после его смерти я этих писем уже не нашла. Итак, Казань, где в очередной раз могла бы начаться спокойная и счастливая жизнь...
Но из-за страшного поволжского голода (вспоминали, что есть было просто нечего) решили уехать в Пермь, где и родился в 1922 году старший сын Ефим, названный в честь двинского деда Хаима (они никогда друг друга не видели, только на фотографиях). В 1925 году родился младший, Моисей.
Оказалось, что служба в аптеке не позволяет прокормить семью. Пришлось стать счетоводом и бухгалтером. В 1933 году семья уехала в Чистополь, где дед с русифицированным именем Григорий Абрамович стал главным бухгалтером завода «Красный двигатель». Поскольку в еврейских семьях детям надо дать хорошее образование, то в 1936 году было решено вернуться в Казань, где дед служил главным бухгалтером ряда предприятий. Ганя Ефимовна с 1936 по 1944 год работала ассистентом центрального аптечного склада Татаптекоуправления, затем до 1952 года калькулятором Казанского городского аптекоуправления.
А вот дальше несколько раз крупно повезло. В 1937 году у деда началась гангрена. Удивительно, но врачам Казанского ГИДУВа удалось остановить гангрену и обойтись без ампутации ноги. Пока дед лежал в клинике, в 1937 году за ним «пришли». Видимо, как редко, но бывало, «план» выполнили, и о нём забыли.
Но образование, действительно, детям дали хорошее. Г. Н. Вульфсон1, дружба с которым продолжалась больше пятидесяти лет, вспоминал о школе, где они вместе учились: «Мы издавали рукописный журнал «Школьный досуг». В первом номере этого журнала была помещена заметка Бушканца о Пушкине и Гоголе и их связях с Казанью. Интересная, оригинальная заметка, переписанная в журнал каллиграфическим почерком, сразу обращала на себя внимание учеников и учителей. Мы гордились этой заметкой, которую он тогда подписал оригинальным псевдонимом “Пуголь” (что означало – главный сюжет посвящён Пушкину и Гоголю), показывали её школьным гостям».
В 1930-е годы было модно писать письма знаменитостям. Мося Бушканец получил открытки от полярного исследователя А. Папанина, а Фима – известного клоуна Карандаша.
Дух времени замечательно передают два совершенно разных письма.
В девятом классе Ефим Бушканец обратился к известному тогда советскому писателю А. Серафимовичу с просьбой рассказать об одном из героев (имевшем отношение к Казани) его романа «Железный поток». И вот ответ:
«Дорогой товарищ Бушканец, мне кажется, Вам надо построить Вашу работу по «Жел. Пот.» исключительно2 по тексту произведения. Станете Вы рыться по газетам, ничего Вы там не найдёте. Участников похода конечно3 не разыщите, в обоих случаях только время потеряете. <...>
А. Серафимович.
Москва Дом Правительства кв. 256.
22.ХП.39».
Паника автора письма была связана с тем, что человек, ставший прототипом одного из героев, только что был репрессирован, и неожиданное письмо из Казани испугало писателя.
Второе письмо – это открытка поэта-песенника В. Лебедева-Кумача от 13/VШ 1940 года:
«Товарищу Е.Г. Бушканцу.
Задача поэта, как и задача депутата Верх. Совета состоит в том, чтобы служить народу, служить людям, помогать им, вести вперёд, доставлять им радость.
Если мой автограф доставит Вам хоть минуту радости – я буду удовлетворен. Поэтому с удовольствием посылаю Вам эту открытку, выполняя Вашу просьбу.
Нам песня строить и жить помогает –
Она, как друг, и зовет, и ведёт –
И тот, кто с песней по жизни шагает, –
Тот никогда и нигде не пропадёт.
(Из «Марша весёлых ребят») Василий Лебедев-Кумач.
Каждый еврейский мальчик прекрасно понимал, что только образование поможет ему в жизни. Чтобы заниматься научной работой, нужно было записаться в Национальную библиотеку – и в десятом классе Ефим занимал очередь, чтобы продлить билет, в шесть утра первого января. Папа ходил на лекции для школьников в университет, в том числе это были лекции Николая Григорьевича Чеботарёва. Вспоминал, что тот мог прийти в одном чёрном ботинке и другом коричневом, как и «положено» рассеянному учёному. Однажды он доказывал на доске во второй или третьей физической аудитории главного здания теорему и спросил слушателей: «На что это похоже?» И сыграл одну из сонат Бетховена (ещё в мои студенческие годы в этих аудиториях стояли рояли).
Н.Г. Чеботарёв предрекал своему слушателю математическую карьеру, но Бушканец, как обладатель «золотого аттестата», в 1940 году был принят без экзаменов на только что возобновлённое филологическое отделение историко-филологического факультета Казанского университета и стал в соответствии с буквой, на которую начиналась фамилия, его первым студентом (как когда-то Аксаков стал первым в официальных списках, зачисленных в университет в 1805 году студентов). В 1941 году он получил первое место и премию 200 рублей за работу «Маяковский и Казань». И могла бы быть прекрасная студенческая жизнь...
В 1940 году Латвия, Литва и Эстония вошли в состав СССР. Родственники из Двинска приглашали Ефима наконец-то познакомиться и погостить. В семье бабушки было четверо сестёр, у всех были дети. Был июнь 1941 года, и отец категорически отказался: вопреки мифу, что начало войны было внезапным, все знали, что она будет.
Из большой семьи Квинов после войны в городе не осталось ни одного. Практически все погибли сразу в 1941 году, в первые же дни, видимо, в Даугавпилсском гетто. Не осталось и Бушканцев в Свенцянах.
Если вы наберёте слово «Холокост» в интернете, то первое, на что вы наткнётесь, – это публикации отрицателей Холокоста. Но в нашей семье память о Холокосте была всегда, потому что из огромной семьи остались только те Бушканцы, которые жили в Казани. Всех остальных красивых людей на фотографиях больше нет.
Если задаться вечным вопросом, может ли это повториться в отношении евреев или другого какого-либо меньшинства, ответ на этот вопрос определённый: может. Потому что везде, где это происходило, в этом участвовали обычные люди. Без помощи местного населения Холокост не достиг бы таких масштабов. И я, как и многие люди, пыталась понять, как эта идея могла родиться в Европе, в центре мировой цивилизации, в той стране, которую было принято считать страной поэтов, профессоров, интеллектуалов? Почему народы других стран помогали нацистам?
Одна из причин – это многотысячелетняя история антииудаизма, розни на религиозной почве и на почве обособленности евреев от окружающего христианского мира. На этой почве вырос антисемитизм – когда к евреям относятся не так, как к другим, не потому, что они исповедуют другую религию, а просто потому, что они родились такими. И потому было так удобно, например, в Германии, объяснять поражение в Первой мировой войне «еврейскими происками». Это один из важнейших моментов нацистского объяснения реальности. В первые же недели после прихода нацистов к власти начался бойкот еврейских магазинов и товаров, запрет на работу в судах, захват еврейского имущества, евреев лишили права преподавать в университетах. В сентябре 1935 года антиеврейские законы и разного рода указы оформляются в единый свод законов, получивший название Нюрнбергских законов, согласно которым евреи в Германии становятся гражданами второго сорта. 1 сентября 1939 года Германия нападает на Польшу, и начинается Вторая мировая война. Около 2 миллионов евреев оказывается под властью нацистов. Весной 1940 года создаются первые гетто. Когда Германия нападает на Советский Союз, начинается то, что мы называем Холокостом. На оккупированных территориях, где как раз проживала масса еврейского населения, устраивают гетто, где евреев сначала используют на каких-то работах, а потом постепенно уничтожают.
Надо сказать, что в убийствах евреев принимают участие их соседи, обычные люди, без их участия нацисты не смогли бы осуществить геноцид в таких масштабах. Это то, что благодаря политологу Ханне Арендт назвали «банальностью зла». Холокост – это зеркало, в которое страшно, но необходимо смотреть, оно показывает, как быстро разрушается цивилизация и культурное общество. Как легко отменяется человечность, если ввести «правильные термины» и найти удобного врага. Потому есть два диктатора, которых Ефим Григорьевич Бушканец не простил, не оправдал до конца своей жизни. Он вообще был принципиален в таких важных вопросах.
Осенью 1941 года Ефим Бушканец был призван на фронт. Воевал в пехоте на Калининском фронте, «подо Ржевом». Подвозили новобранцев на поездах, поезд останавливался практически на линии фронта, и солдат сразу отправляли в атаку – только сначала был овраг. Первый эшелон, пока спустились и поднялись, погиб почти весь. Второй тоже. Третий прошёл по мёртвым телам – овраг был уже «засыпан» и сравнялся с землёй. Потом все бежали по полю, строя не было. Папа упал, над ним в небе оказался низко летящий самолёт, который высматривал одиноких жертв. Глаза молоденького лётчика-немца, испуганные и жестокие одновременно, он запомнил навсегда. Прикрыл голову рукой, и тот попал в локоть, а не в голову, в которую тщательно целился. Потом весь день, раненый, шёл, как мог, назад. Ночью наткнулся на избу, уснул в ней – утром оказалось, что она полна умерших. Живыми были только он и крысы. Здесь же нашёл сырую морковь, которую съел. Так он дошёл снова до железной дороги, там тащился санитарный поезд: кто успел, тот залез в него, тяжелораненые, конечно, сделать это не смогли. Шанс был только у тех, кто мог ходить сам.
Поезд шёл долго, раненые были одни, только ближе к Москве в поезде появились санитарки, раздали булочки с чаем. Папе повезло: на лечение его отправили в Казань, поскольку город был в годы войны крупным медицинским центром с большим количеством госпиталей. В госпиталь к нему пришла Елена Константиновна Бахмутова, когда доцент общего языкознания Казанского университета, так называемая марровка4. За внимание он был благодарен ей всю жизнь, а вообще её любили студенты.
Когда папа возвращался на фронт, его сняли с уже уходящего поезда и дали два дня – умер дедушка. Потом выяснилось, что эшелон разбомбили весь. Так дедушка его «спас». А его друга Гришу Вульфсона бросили в бой с десантной лыжной бригадой под Воронежем... в апреле. Он воевал всего ничего, но вернулся без ноги.
В августе 1943 года папа был переведён в 45-ю учебную стрелковую дивизию Белорусского военного округа. В конце августа 1945 года удалось демобилизоваться – отпустили из армии с трудом.
Ефим Григорьевич восстановился в университете, но параллельно, с 1946 года, стал Учёным секретарём Государственного краеведческого музея ТАССР. Высшее образование с 1940 года в СССР было платным (платное образование отменили только в 1956 году), потому пришлось содержать мать, платить за учёбу в университете. Комнату ему и маме (младший брат жил отдельно) выделили прямо в музее, над проходной аркой. С.В. Писарева5 вспоминала: «Знакомство наше произошло в последних числах августа 1945 года. Была традиция. 29-31 августа мы, члены комитета комсомола, собирались в комнате, где располагался комитет, во главе с Лёней Тузовым и обсуждали планы на новый учебный год. Мы громко спорили, говорили, и тут вошёл Ефим в красноармейской военной гимнастёрке, как всегда с розовыми щеками, и все с криками бросились к нему: «Фима вернулся!» Я его не знала и стояла в стороне. Но я знала, что есть выдающийся студент, который ещё в школе, работая в казанском архиве, нашёл единственный сохранившийся здесь документ о Льве Толстом... Когда объятья закончились, а его знали все члены комитета комсомола, он подошёл ко мне: «А с тобой мы не знакомы. Давай знакомиться!»
И вот могла бы начаться тихая и спокойная жизнь...
Несмотря на то, что в университете было много преподавателей и студентов – евреев, им всё равно приходилось нелегко, в самой атмосфере чувствовалось, что быть евреем «опаснее». В конце 1940-х и начале 1950-х годов в СССР развернулась кампания по «борьбе с космополитизмом», закрывались еврейские театры, газеты, опять шли аресты еврейских деятелей. В начале 1953 года в СССР ходили упорные слухи о готовящейся массовой депортации еврейского населения в Сибирь и на Дальний Восток с использованием железнодорожных эшелонов. У Е.Г. Бушканца был слишком вспыльчивый характер и постоянное стремление бороться за справедливость. Студентом он постоянно говорил о слабом уровне гуманитарного образования в университете, поддерживал студентов 1950-х годов (среди них был и известный современный критик и литературовед Игорь Золотусский), которые неоднократно говорили о том же, из-за него ректор университета К.П. Ситников получил выговор за плохое содержание архива, потому по окончании университета Бушканец получил назначение на работу учителем на железнодорожный полустанок под Читой, и только директор музея В.Н. Дьяконов сумел доказать, что Бушканец нужен музею как специалист. М.С. Берсон6 вспоминал: «В 1946-1947 годах в университете активно дебатировался вопрос об укреплении руководства нашим факультетом, привлечении новых достойных кадров: профессура ещё была очень слаба... Во главе всех дискуссий всегда оказывался приходивший в университет на интересующие его лекции, просто встретиться, Ефим Бушканец. Вокруг него, филолога, сложился актив филологов и историков: то были лучшие студенты истфилфака... Смотри, говорил он мне, какая молодёжь появилась... рвётся в бой, – отмечал он. Все мы мечтали об обновлении работы факультета, и многие действительно рвались вперёд. Но куда идти, за что бороться – было не ясно. Нас удручала обстановка в стране, «борьба с низкопоклонством», против т. н. космополитов: мы задумывались, искали... Ответов не было».
Но вот, казалось бы, со смертью Сталина «борьба с космополитизмом» миновала, можно теперь не бояться за жизнь свою и близких, наступила «оттепель». В 1963 году вскоре после защиты Е. Г. Бушканец был приглашён в Казанский педагогический институт, где вскоре стал (до 1988 года) заведующим кафедрой литературы, а затем и деканом. Интересно, что кандидат на должность заведующего кафедрой утверждался в Обкоме КПСС. Это была одна из лучших кафедр литературы в Поволжье, и он очень гордился коллегами. И опять могла бы наступить спокойная и счастливая жизнь...
Но годы заведования пришлись на годы застоя: это было время многочасовых партсобраний, нелепых и многочисленных справок, придирок к людям самостоятельным и независимо мыслящим. Кафедре литературы, на которой таких людей было немало, приходилось сталкиваться с постоянным унижением и несправедливостью. На факультете оказалось слишком много заведующих кафедрами-евреев, и нашлись те, кого это категорически не устраивало. Многим пришлось уйти, отца лично поддержал тогдашний ректор института. Всё это привело к первому инфаркту. Л.В. Пожилова7 тоже вспоминала: «Внешне замкнутый, не очень любезный, независимый и принципиальный, он не вызывал симпатии начальства и некоторых коллег. Ефим платил им взаимностью. Особенно он не любил бывших партийных функционеров, сотрудников госбезопасности, работавших в институте. И хотя некоторые из них эволюционировали в лучшую сторону, мнения своего и отношения к ним он не менял».
Спасали любимая семья, наука и друзья. С юности, кроме литературоведения, папа увлекался математикой и естественными науками. Он постоянно приносил мне из университетской библиотеки научно-популярные книги, в результате в детстве я любила «химичить» и все смешивать, как только родители теряли бдительность: рис с гречкой, сахар с солью... Поэтому огромное удовольствие я испытывала тогда, когда можно было это делать «официально», например, под папиным руководством в полотняном мешочке промывать муку под водой, чтобы получилась клейковина, или помогать ему переливать реактивы перед священнодействием – проявкой плёнок и печатанием фотографий. Папа любил водить меня в Актовый зал консерватории, где мы встречали всю казанскую интеллигенцию, и гулять со мной по центру Казани и говорить на самые разные темы. Помню, он рассказал мне о встречах с одним известным литературоведом, который в конце 1930-х был арестован. Его уже в составе колонны вели на расстрел, но навстречу ехала машина с каким-то начальником. Тот высунулся из окна и спросил: «Кого везёте?» – «Интеллигенцию». – «Поворачивай, план по интеллигенции выполнен». Конечно, я понимала, что такое говорить вслух нельзя. Хорошо помню, как слушали «Голос Америки» и «Свободную Европу».
Особая роль – у полутора-двухчасовых бесед с Григорием Наумовичем Вульфсоном. Встречались они, особенно в последние годы жизни папы, не часто, но зато каждый день, в семь вечера, раздавался звонок (по чётным дням первым звонил один, по нечётным другой). И весь город знал, что в это время дозвониться до обоих невозможно. В этих беседах обсуждалось всё: от прошедшего дня, самочувствия («Гриша, так устал, чуть сижу» – «Да, Фима, а я чуть лежу», в те годы «чуть лежу» и «чуть сижу» были мне абсолютно непонятны) до научных проблем (особенно серьёзно – статьи и доклады друг друга), событий в университете, институте, городе, а завуалированно (телефоны прослушивались) – политические события, для которых была выработана специальная терминология.
Еврейская жизнь у светской по своему воспитанию «советской интеллигенции» проявлялась не в соблюдении традиций и интересе к иудаизму (хотя маца периодически в доме появлялась неведомым способом), а в чувстве еврейской общности. Мама лечилась у врача Капелюшник, папа шил костюмы у портного Шварца, я училась литературе у Вайнберг, в доме бывали Фуреры, Литвины... И ещё в постоянном чувстве шаткости жизни, спокойствие и счастье которой могут разрушиться в любой момент.
1 – Григорий Наумович Вульфсон (1920-2002) – доктор исторических наук, профессор Казанского университета.
2 – Подчеркнуто двойной чертой
3 – Пунктуация автора письма
4 – После войны И.В. Сталин сначала поддерживал Н.Я. Марра, выдвинувшего ряд странных теорий в области языкознания, а в 1950 году написал разгромную статью, после чего многие последователи Марра были репрессированы. Бахмутовой тогда пришлось в университете очень тяжело.
5 – Е.Г. Бушканец высоко ценил Стеллу Владимировну как человека и как профессионала
6 – Матвей Самуилович Берсон – кандидат исторических наук, долгое время преподавал в Елабужском педагогическом госуниверситете
7 – Люция Викторовна Пожилова – кандидат филологических наук, доцент Казанского государственного университета
Лия Бушканец,
доктор филологических наук,
профессор Казанского федерального университета,
заведующий Музеем Л.Н. Толстого
(филиал Национального музея Республики Татарстан)
