Давид Маркиш – известный писатель, сын еврейского поэта Переца Маркиша, расстрелянного по делу Еврейского антифашистского комитета.

Учился в Литературном институте имени Горького и на Высших курсах сценаристов и режиссёров кино. В 1972 году репатриировался в Израиль. Живёт в Тель-Авиве.

Давид Маркиш получил в мире литературы заслуженное признание, являясь автором двух десятков книг, 9 из них вышли в переводе на иврит, 12 – на других языках (в США, Англии, Германии, Франции, Швейцарии, Швеции и Бразилии). Лауреат израильских и зарубежных литературных премий. С удовольствием повторяем слова писателя: «Читайте литературу, а не макулатуру...»

Давид Маркиш – автор журнала «Мишпоха».

Первая публикация рассказа «Жёлтая дорога» в нашем журнале.

«В старике было жизни
 ещё лет на двадцать».
Исаак Бабель «Первая любовь»

Сколько ему лет, никто не знал – может 70, а может, 90. Семьи у него не было, по врачам он не ходил и отчёта перед ними не держал. Обитатели Изреэльской долины называли его «Пешком с посошком», а в родном кибуце Кфар-Тамар для краткости и по привычке звали просто Старик. Он откликался с достоинством, охотно.

В документах Старик значился Менахемом Гур-Ари, сокращённо – Мени. Передвигался он по большей части пешком, в чёрных штанах по колено и стоптанных армейских ботинках, легко опираясь на палку, которую можно было при желании назвать и посохом. В кибуце Мени полдня трудился на фабрике по производству пластиковых пакетов, а вечерами разносил почту. Работать в поле ему было уже не под силу – возраст к земле пригибал и не давал разогнуться, а стоять у фабричного конвейера выходило в самый раз. «Я работаю фабричной девчонкой», – объяснял старик Мени. Ну  что ж, в кибуце пенсионный отдых не в счёт, каждый делает, что ему по силам, для общего здоровья. Так заведено было первопроходцами земледельческих коммун на родной земле по примеру то ли переиначенных на еврейский лад русских толстовцев, то ли библейских трудяг – всякий человек принимал версию, милую его душе. Одно было непреложно: новый еврей, после двух тысяч лет блужданий по белу свету, кормится трудами рук своих на земле пращуров. Аминь.

Старик не всегда звался Менахемом. Когда-то в Орше он получил по рождению расхожее имя Миша. У советских евреев смена имён была делом житейским: еврейские меняли на русские, а потом русские на израильские. Времена менялись, а люди, на фоне мелькающих декораций, оставались как были: глинобитными, с подмесом.

Миша Гурарий, так сложилось, со школьной скамьи тянулся к национальным корням, напитанным красивыми древними преданиями. Почему? Трудно определить: в еврейской среде такое случается нередко – может, от вольной или же невольной противопоставленности табельной нации: «Мы – свои, они – чужие». Миша льнул к собственным древним героям – царям и пророкам, мечтал стать равным среди равных, не выше и не ниже. Такое могло состояться в Палестине, где на библейской родине евреи начинали новую жизнь, глухие слухи о которой доносились до увязшей в чужой земле Орше. Равняться на Илью Муромца, на Александра Невского или хоть на Соловья-разбойника ему не улыбалось.

После большевистского переворота события в Орше развивались безостановочно. Мишиного деда, часовщика, новые власти зачислили в лишенцы, а отца, открывшего москательную лавочку, сослали как нэпмана в исправительно-трудовой лагерь. Каждому загодя определено место под солнцем, и ничего с этим не поделаешь.

После ареста отца Миша решил бесповоротно – пробираться в Палестину. Дорога на историческую родину с родины победившего социализма была запретна, обрывиста и куда как не усыпана розами. Кактусовыми шипами она была осыпана, вот чем. Путнику голову можно было сложить на этом пути, но оно того стоило. Всякой дороге предречён конец, и он наступил. Лишь у Вечности нет конца, потому что и начала у неё нет.

Нелегальных эмигрантов, двадцать душ, высадили под утро с моря с шаткой шаланды на пустынный берег Палестины, над которым, чуял Миша Гурарий, реяли дружелюбные библейские ду́хи. Это было своё, и это было главное. Справедливость начиналась здесь, у линии прибоя.

Справедливость представлялась юному Мише не вполне отчётливо. Все члены справедливого общества должны быть равны друг перед другом, это же ясно, и в то же время надёжно беречь неповторимую индивидуальность каждого в отдельности. Стержень справедливости состоит из чистейшей правды, без уронов и прикрас. Такой расклад, стало быть, в корне противоречит приторным посулам о равенстве и братстве, раздаваемым оршанцам советской властью. Одно оставалось неразрешимым: что есть правда? Каждый наблюдатель видит мир под собственным углом, у каждого своя правда, отличная от другой, соседней, но и сумма правд не открывает истины, а коллективная правда – абсурд, железный пряник в руке диктатора. Получается, что истина – вымысел и вовсе не существует в природе.

Палестинские городские евреи немногим отличались от оршанских: коммерция и деньги будоражили их воображение, а проблемы равноправия были от них далеки, как ангелы небесные. Равенство надобно было искать в кибуцах, там никто не рвался в начальники, и личное имущество не отягощало руки – оно просто ни у кого не водилось в сельских коммунах, не говоря уже о деньгах, упразднённых и искоренённых. Люди окружали себя согласием, даже песни по вечерам, после работы, запевали хором лишь по единогласному решению певунов. Странно? Да. Но какая же пляска без заскоков. 

Мошенники и жулики, эти непременные вкрапления в наше общество, в кибуце не приживались. Скорее, раньше, чем позже их ухватки всплывали на поверхность, и коммуна без шума и скандала, как угрей из чистой кожи, выдавливала их из себя. Мимо кибуца Кфар-Тамар, по животу Изреэльской впадины, ползла жёлтая грунтовая дорога. Редкие машины проезжали по этой дороге, по которой в отдалённые отчие времена шли купеческие караваны, а ночные тати подстерегали здесь торговцев. Нынче, оставив по себе недобрую память, тати перевелись вместе с верблюжьими караванами, а коммерческие посредники благополучно плодятся и множатся и ни в чём себе не отказывают: лавочники посредничают меж производителями и покупателями, адвокаты – между заявителями и ответчиками, священники – между людьми и Богом.

Гора Гильбоа, к подножью которой прилепился Кфар-Тамар, вызывала в кибуцниках почти что гордость – знаменитая, всё ж, гора, украшенная легендами, как новогодняя ёлка игрушками: первый израильский царь Саул, проклятье Давида, строптивые царёвы дети, потрясающие битвы, погони и западни. И всё это на берегу раскалённой сонной долины с жёлтой дорогой на брюхе.

По этой дороге, пролёгшей от Бейт-Шеана до Афулы, не только путники ехали взад-вперёд по своим делам, но и великие события, от ветхих времён и посейчас, катились, не оставляя следов, подобно шарам перекати-поля. По ней, жёлтой, на расшибленной полуторке тряслись
отцы – основатели кибуца Кфар-Тамар на отхожий промысел, на Мёртвое море – хозяйству нужны были, как живая кровь сердцу, «живые» деньги на покупку строительного инвентаря: лопат, топоров, тачек. Труд был адов – таскали на спинах поташ в неподъёмных брезентовых мешках. На эту работу под немилосердным солнцем и окрестных бедуинов было не залучить – правда, им и лопаты с тачками были ни к чему. А кибуцники вламывали, и непосильная нагрузка утешительно ложилась на всех поровну. Тут уже было не до песен по голосованию.

И война в Европе, и фельдмаршал Роммель на пороге соседней Сирии. Мир, сошедший с ума, потрескивал в огне пожара. Кибуц на жёлтой дороге оставался островком теплокровной жизни у ворот Жёлтого дома, кипящего безумием и смертью. Искатель справедливости Миша Гурарий, именуемый теперь Менахемом Гур-Ари, не мог ничего противопоставить дикому бегу событий, кроме самого себя – разве что вернуться в Оршу и записаться в Красную армию. Но и это не изменило бы ход войны, да и покидать Изреэльскую долину ради военной смерти на чужбине он не планировал. Где родился, там и пригодился – это не о нём. И не об Орше.

Новости доходили до кибуца Кфар-Тамар с запинками, не отличаясь стройностью изложения: комментаторы убедительно толковали мировые судьбоносные события, но каждый на свой лад. На двух евреев – три мнения, вот это точно.

Наум Хейфец появился в кибуце Кфар-Тамар нежданно-негаданно – такое тоже случается повсюду на белом свете. О немногословном новичке с рукой на перевязи и седой головой было известно немного: ему удалось бежать из рижского гетто, семью расстреляли немцы в Румбульском лесу, а сам он, с риском для жизни, нелегально пробился в Палестину по иранскому маршруту.

Поначалу одиночку Наума подселили, по взаимному согласию, к одиночке Мени – в его лачугу, ничем не отличавшуюся от избушек других кибуцников. Они без усилий нашли общий язык, и после работы, вернувшись из общественной столовой, заводили неспешные разговоры на неизбывные темы: о вялотекущей жизни и обыденной смерти. Архитектор в довоенной жизни, с аннексией Латвии большевиками Наум Хейфец лишился своего особняка в рижском Задвинье, а процветавшее его бюро было закрыто и ликвидировано. Почему? Да потому… Потом пришли немцы и учредили еврейское гетто. Всё было кончено.

Злоключенья Наума не составляли суть этих разговоров гибельные несчастья осталась в прошлом, за жёлтой дорогой, за горами и долами. Из кибуца Кфар-Тамар они виделись дымчато, как из космоса, и это не было чудом. А чудом было то, что обречённый на смерть Наум Хейфец сохранил свою жизнь и добрался до горы Гильбоа в Изреэльской долине. Собственно, сама жизнь была чудом, с этого всё и начиналось.

«Музей исторической правды»  – выведено было тушью на фанерной дощечке, приколоченной над входом в дом Мени. Подойдя впервые к своему будущему жилищу, Наум прочитал объявление с большим интересом.

– Вы живёте в музее? – спросил Наум у хозяина, распахнувшего перед ним дверь.

– Нет, – ответил Мени. – Это музей живёт у меня.

– У вас? – подивился Наум Хейфец.

– У меня, Нахум, – сказал Мени. – Можно мне так вас называть, по-нашему?

– Ну да, – сказал Наум. – Если вам так больше нравится...

– Каждый вправе открыть у себя хоть музей, хоть что, – продолжал Мени. – Главное, чтоб это никому не мешало.

– А почему «музей правды»? – спросил Наум.

– В противовес лжи, на которой держится мир, – твёрдо ответил Мени. – Историческую ложь называют легендой или мифом, от этого ничего не меняется… Чайку́? Я чайник поставлю.

Мени достал из шкафчика тарелку с ломтями хлеба, баночку мёда и поставил чайник на электроплитку. Сели за стол.

– Ложь, Нахум, состоит из слов, – дополнил Мени. – Вот это страшно.

– Почему страшно? – спросил Наум.

– Потому что, – сказал Мени, – в слово можно влюбиться, как в милую девушку или птицу небесную. Слово всегда остаётся чистым, оно – правда сама по себе. Ложь красива, потому что сложена из слов.

– Например? – уточнил Наум.

– Да вот взять хоть Гильбоа! – воскликнул Мени и плеснул кипяток в стаканы с заваркой. – На южных отрогах наши проиграли битву с филистимлянами, царь Саул, чтоб не попасть в плен, бросился на собственный меч. В том бою погиб царевич Ионатан, лучший друг Давида. А сам Давид, кстати или некстати, был женат на царской дочери Михаль и доводился Саулу зятем… Ну что, красивая история?

– Потрясающая, – сказал Наум. – Крушенье семьи… Но жену Давида, кажется, звали Мелхола?

– Гои так её зовут, – дал историческую справку Мени. – А для наших она – Михаль… Так вот, Давид страшно рассердился и проклял гору Гильбоа жутким проклятьем.

– Гору? – спросил Наум. – А почему не филистимлян?

– В том-то и дело! – объяснил Мени. – Филистимляне вчера были, а сегодня нет их, как ветром сдуло! Это наша история. Филистимлян нет, а гора – вот она, простоит до конца времён. «Горы Гильбоа! – Давид сказал. – Да не сойдут на вас ни роса, ни дождь, и да не будет на вас полей с плодами...» Так он проклял роскошно.

– И сбылось? – продолжил разговор Наум Хейфец.

– Мы туда воду провели, – сказал Мени, – и земля проснулась: цветы, ячмень. А дождь и до Давида там не шёл, гору огибал.

– История замечательная, – одобрил Наум.

– Факты не всегда совпадают с историей, – Мени покачал головой. – Битва – была, я всю гору исходил, нашёл вот… – не поднимаясь из-за стола, он дотянулся до настенной полки, взял с неё крючковатый железный огрызок и протянул Науму. – Стрела! Три тысячи лет!

– Наша? – разглядывая наконечник, спросил Наум.

– Или наша, или филистимская, – сказал Мени. – Врать не буду. Половина наполовину. История, вообще-то, всеобщая, её ни за какие деньги на кучки не разложишь и за пазуху не спрячешь. Артефакт – дело другое, – он забрал у Наума историческую железяку и бережно вернул её на музейную полку.

– Здесь где землю ни копни, – сказал Наум, – найдёшь артефакт.

– Ну да, – согласился Мени.

– А что это у вас на полке за булыжник такой? – спросил Наум.

– Это не булыжник, – сказал Мени.

* * *

Двумя годами раньше, в июле, посреди лета, выкроилась у Мени неделя отпуска. Пекло. Жарынь упиралась в землю, как огненный столб с неба, и живые создания безуспешно искали пятнышки тени под солнцем.

Думая недолго, Мени отправился в долину Аэла, куда тянулся попасть с первого дня на еврейской земле. Здесь, в долине, юный Давид, хорошенько прицелившись и раскрутив пращу, метнул каменный кругляш, угодил Голиафу в лоб и свалил великана на месте. Филистимляне бежали в смятении. Ворота перед нашей историей распахнулись. Свист от полёта того камня пробуравил слои веков и слышен посейчас. Красиво? Да, очень.

Долина Аэла, узкая, как бутылочное горлышко, была по края налита палящим солнечным светом. Её невысокие голые берега отлого подымались. Шагая по дну долины вдоль пересохшего ручья, Мени не мог сдержать разочарованья: Аэла была мала для судьбоносной схватки двух армий – нашей и вражеской, тысячи солдат тут не уместились бы ни при каком раскладе, и вышла бы не битва, а давка и толкучка. И поэтому исход схватки между метким Давидом и тяжеловесным Голиафом предопределял ход истории.

Дно знаменитой долины выстилали обточенные зимней водой белые кругляши, каждый из которых мог оказаться тем самым, что уложил заносчивого филистимлянина в иудейскую землю на вечное хранение. Каждый! Вот этот, например. Или этот... Мени нагнулся, поднял камень, уважительно его осмотрел со всех сторон и опустил в суму, перекинутую через плечо. От филистимского силача не осталось и следа, а убойный камень сохранился в целости и сохранности, хоть снова заряжай им пращу и стреляй.

Едва ли чья-либо рука бережно касалась плоти этого камня за утёкшие тысячелетья. Вряд ли кто-нибудь бережно убирал в сумку обточенный водою тяжёлый кругляш, предназначая его для хранения на музейной полке. Камень как камень, он спал себе на земле, покуда не возник в исторической долине Менахем Гур-Ари, бывший Миша Гурарий, и не унёс артефакт домой, в кибуц Кфар-Тамар.

Кибуцники не удивились ничуть появлению на полке у Мени нового экспоната рядом с наконечником стрелы. Может быть, это тот самый камень, но может случиться, и другой; кто его знает? Как бы то ни было, ни в одном музее мира, включая Нью-Йорк, Лондон и тем более французский Лувр, не хранится, как зеница ока, исторический камень, угодивший в лоб Голиафа и сваливший его с ног. Шутка ли сказать! Да такому камню цены нет, а он лежит себе на полочке в кибуце Кфар-Тамар.

Появление драгоценного камня было событием неординарным, и кибуцники, задержавшись после ужина в общественной столовой, увлечённо его обсуждали. В ветхие времена, когда случалось немало умопомрачительных вещей, никому и в голову бы не пришло тащить в музей убойный кругляш, да и никаких музеев тогда ещё не было и в помине. Вот и валялся памятный камушек на дне оврага, никому не мешал, а потом, время спустя, появился здесь Мени Гур-Ари со своим посошком и сумой через плечо. Точка.

Светлое прошлое, в отличие от тёмного будущего, оставалось для кибуцников незыблемым, древние красочные картины были для них великолепными произведениями искусства, а не декоративным фоном неумолимой Истории. Житейский реализм их направлял, минувшее они хотели потрогать руками. Камень из Давидовой пращи? Да, это что-то… Более другого их занимала судьба Ковчега завета – сундука с запертым в нём кодексом чести и совести, неподвластным коррозии и сохраняющим свою остроту и в нынешние лихие времена. Где он, Ковчег? Как его отыскать?

На этот счёт Мени был настроен безнадёжно: десять заповедей не в золотом сундуке надо искать, а в самих себе, будь ты еврей или же гой. Право выбора всем нам дано, вот мы и решаем, что хорошо, а что плохо. И что одному хорошо, то другому плохо. Вот и пойди разберись.

– Где ж заповеди? – спрашивали кибуцники у Мени. – Где справедливость?

– Здесь, – прикладывая ладонь к груди, отвечал Мени. – А больше нигде.

* * *

– Это не булыжник, – сказал Мени.

– А что? – спросил Наум.

– Царь Давид держал его в руках, – сказал Мени. – Это тот самый камень.

– Тот самый? – переспросил Наум. – Которым – Голиафа?..

– Да, это он, – подтвердил Мени. – Возьмите его в руки, Нахум, подержите и вдумайтесь поглубже. Вы услышите шум времени.

– Царский камень, – перекатывая кругляш, как горячую картофелину, из ладони в ладонь, пробормотал Наум. – В еврейской деревне…

– Ну, слышите? – поторопил Мени.

– Теперь слышу, – сказал Наум. – Значит, это ваш камень?

– Общий, – сказал Мени. – Подумайте сами – зачем мне одному царский камень? Чтобы заявить «мой»? Мне от этого ни лучше не станет, ни хуже. Это наш кибуцный камень! Если вы, Нахум, останетесь здесь – и ваш тоже.

– Интересная мысль, – Наум вернул камень на место и потянулся к стакану с чаем. – Мне тут нравится, что и говорить. И люди душевные. Но весь мир в кибуц не превратишь. Дом можно перестроить, это я вам как архитектор говорю, а человека – никогда. Или надежда есть?

– Нет надежды, – сказал Мени.

Ему отрадно было вот так сидеть за пустым чаем с Наумом Хейфецем, спасшимся от смерти, и рассуждать о смысле жизни. Хорошо бы он остался в кибуце, этот бывший рижанин, тогда можно будет жить дальше двум одиночкам под этой крышей. А не понравится, не сложится – отъединиться и вернуться к одинокому существованию. Жильё найдётся в Кфар-Тамар, а человек волен идти куда глаза глядят.

Действительно, здравая мысль, она и Мени приходила в голову не раз: весь мир в кибуц не затянешь, да это и ни к чему. Собственность манит человека,
вещизм – душит, и никто от этих привычек не отказывается по доброй воле. Человека не перестроить, как сарай или коровник, человеком алчность правит, барыш погоняет: «Своя рубашка ближе к телу» – это видно и слепцу. Купить подешевле, продать подороже. Правда в прибытке, как гвоздь в стене.

Так основоположено, и, может, оно и к лучшему. Мир вдоль жёлтой дороги живёт по своим диким законам, а Кфар-Тамар – по своим. Кибуцы останутся идиллическими островками в море стяжательства, подобно деревням древних ессеев в болоте фарисейства.

Адам в райском саду не был стяжателем. А Ева? Вот вопрос… Перволюди ещё не научились отлущивать добро от зла, а Змий собственности уже вполз в их неокрепшие души. Летели дни, лев загрыз ягнёнка, Каин убил Авеля, а наивные идеалисты держались в стороне от вихря злого времени – и уцелели.

Наум остался.

Зла на белом свете, по правдивой оценке, куда больше, чем добра, а вопросов больше, чем ответов. Почему Мени Гур-Ари так хотелось дожить до конца века и хотя бы краешком глаза заглянуть в третье тысячелетье, он не знал и не гадал. Хотелось – и всё! Магические нули отделяли наше время от будущего, и за этим хрустальным забором, может быть, встретят изношенных людей всеобщее счастье и благоденствие. Хотелось, не вдаваясь, верить, что непременно встретит – ведь не каждый же день приходит новое тысячелетье, заряженное надеждой! Сгинут войны с лица земли, евреи получат своё государство, большевикам в России дадут по шапке. Многое может случиться, хорошо бы только дожить до тех пор, дотянуть до 85 годков – но это вряд ли удастся. Индусы, говорят, живут и до ста, но то в Индии, а у нас не получается, у нас другие обстоятельства, хотя под британцами сидим и мы, и они. У них Ганди в самотканой юбке, у нас Бен-Гурион в русском пиджаке. Так и живём.

По пути к Миллениуму побили немцев, уложив в землю 25 миллионов разноплемённых солдат. И наших, евреев, и цыган, и пленных, и партизан, и мирных – ещё много миллионов, больше, чем когда-либо.

Три года спустя, 14 мая 1948, в Тель-Авиве была провозглашена независимость Государства Израиль, и кибуц Кфар-Тамар стал частицей еврейской страны. Назавтра после этого, 15 мая, началась Первая арабо-израильская война. Кибуцник Нахум Хейфец был убит на Второй, восемью годами позже, в Синае, за перевалом Митле. Шестидневная война 1967 года была ещё впереди. И война Судного дня 1973 года. И другие, и другие.

Мени Гур-Ари пережил Нахума Хейфеца на тридцать лет, так и не перешагнув границу нового тысячелетья – праздничный порог надежды, за которым чернели пожарища, громоздились скелеты разрушенных городов и правила бал электронно-кнопочная цивилизация.

Январь 2026