Эти снимки известны во всем мире. Они публиковались в США, Канаде, Австралии, в различных изданиях, выходивших в бывшем Советском Союзе. Однако никто и никогда не рассказывал о том, что написано на оборотной стороне снимков, о том, почему из трёх казненных только девочка-подросток более пятидесяти лет оставалась безымянной. И о том, какие страсти бушевали вокруг этих фотографий...
…Протокол заседания "круглого стола", состоявшийся в Минске. За столом – историки, журналисты, писатели, архивисты, ветераны Второй мировой войны и те, кто прошёл лагеря и гетто. Тема обсуждения: идентификация личности девушки, казнённой в оккупированном немцами Минске 26 октября 1941 года.
Фотографии казни экспонируются в белорусском Музее истории Великой Отечественной войны. Сами снимки – в человеческий рост. Это было сделано для того, чтобы посетители могли рассмотреть лицо девушки до мельчайших подробностей и, если опознают, назвать её имя и фамилию.
Иногда находились свидетели, одноклассники, родные – те, кто знал эту девушку. Но их показания всегда подвергались сомнению. Девушка на фотографии до «круглого стола» так и оставалась безымянной "дочерью белорусского народа".
Среди участников "круглого стола 1992 года "Владимир Иванович Гуленко, историк, старший научный сотрудник военного отдела Института истории Академии наук; заведующий военным отделом Академии наук Белорусии Алексей Михайлович Литвин; Раиса Андреевна Черноглазова, руководитель музейного отдела истории партизанского движения периода оккупации; В.А. Фрейдин – журналист; сотрудники Архивного управления, сотрудники Государственного архива Института истории партии, сотрудники Музея и свидетели, свидетели, свидетели...
Разговор был серьёзный и эмоциональный. Запись этого разговора мы приводим с сокращениями, но стремясь изложить его суть без искажений.
Черноглазова Р.А.: Наш музей существует с 43-го года. Начинался с двух выставок: об оккупационном режиме на территории Белоруссии и партизанской печати.
Среди документов много фотографий. Они, как правило, трофейные.
Десятилетиями находятся у нас фотографии казни в Минске советских патриотов 26 октября 1941 года. Вначале была одна фотография, потом – две, теперь это целая серия.
Сегодня в нашей экспозиции они увеличены чуть ли не в человеческий рост – для того, чтобы посетители могли вглядеться в них и, если опознают, рассказать нам всю правду об этой девушке.
Когда и как поступили эти фотографии в наш музей?..
Я просмотрела все книги поступлений, все научные паспорта, которые составляются на каждый музейный предмет. В нашем архиве хранятся четыре фотографии казни 26 октября 1941 года. На оборотной стороне надписи.
На первой – рукописная: "Казнь советских граждан в Минске 26 октября 1941 года, Володя Щербацевич четырнадцать лет. Г. Трус. Фамилия девушки неизвестна".
На второй – надпись, уже на польском языке, машинописный текст: "Вероятно, казнь на улицах Минска".
Третья фотография – на немецком языке, рукописный текст: "Приведённый в исполнение смертный приговор на улице города Минска"
На четвёртом снимке запечатлены все трое, уже повешенные.
В научном паспорте четвёртого снимка следующая запись: "Город Минск. Три трупа советских граждан на виселице". Кроме этого, указано, что снимок передан польским офицером. Поступил в музей 23 июня 1949 года.
В конверте, где хранится фотография вот с этими тремя повешенными, лежит записка следующего содержания: "Подпоручик Польского войска армии, Иосиф Григорьевич, сотрудник отдела Пилократовского военного округа, 29 января 1946 года принёс в посольство СССР в Польше три фотоснимка, которые относятся к 1941 году о зверствах немецких оккупантов в Минске, взятые им в одном из немецких домов в городе Зольде". И дата: 29 января 1946 год. Подпись на записке: "Атташе Костичкин", а на оборотной стороне этой же записочки подпись: "Шарлон".
Первый снимок – казнь патриотов 26 октября 1941 года,
на втором снимке – повешенные на Комаровке в городе Минске,
а на третьем снимке – немцы выбрасывают барельефы Ленина, Сталина и герб из клуба обувной фабрики.
Затем по этой теме идут записи, относящиеся к 1950 году. 14 декабря 1950 года из Литовского
военно-исторического музея была прислана для опознания фотография с припиской: "Предположительно, что на снимке казнь белорусских партизан. Минск. 1941 год".
Сюжет этого снимка: идут на казнь патриоты.
Над этим снимком работала сотрудник нашего музея, бывшая узница и подпольщица минского гетто Сарра Хацкелевна Левина. И в научном паспорте, который она составила на эту фотографию, подпись такая: "Гитлеровцы ведут на казнь участников коммунистического подполья в Минске. Слева направо: Трус Гавриил Иванович", фамилия остальных двух не установлена.
Снимок сделан фашистами в городе Минске в ноябре 1941 года.
Подпись: "Левина". Дата: "9 января 1957 год"
На обороте этой фотографии сделана запись: "Фото из Литовского военно-исторического музея прислано для опознания. Предположительно, что на снимке казнь белорусских партизан. Минск, 26 октября, 1941 год.
14 лет, Володя Щербацевич, Г. И.Трус, девушка неизвестна."
Одновременно с этими четырьмя фотографиями, которые находятся в архиве нашего музея, мы располагаем ещё восемью негативами этой же публичной казни в Минске в октябре 1941 года.
Из этих восьми негативов два повторяют друг друга.
В записях на тематических карточках к этим негативам имеются различные записи. Наиболее интересная – к негативу, где запечатлена казнь: "Фото найдено в доме Nº 13 по Войскому переулку в июне 1963 года". К двум снимкам, где происходит повешение, имеется запись: "Подлинники хранятся в Каунасском музее. Снимки сделаны с первичного негатива". Дата: "1963 год".
К аналогичным двум снимкам сделана ещё одна пометка: "Негативы сделаны с фотографий Комитета госбезопасности". И они тоже относятся к 1963 году.
В течение всех этих долгих лет музей не оставлял работу по опознанию этой девушки.
Была версия, что это Саша Еремеич, затем – что это Тамара Городец, военнослужащая, потом – медсестра Аня... Сейчас именно этой версией музей занимается, выходя конкретно на 113-й медсанбат 13-й стрелковой дивизии.
Проводим мы и экспертизы нашей фотографии, где происходит казнь, и портрета девочки Маши Брускиной, которая была опубликована в "Пионере Белоруссии". Последнее заключение датировано 18 мая 1992 года: нам сообщили, что снимки изготовлены в разных ракурсах, что не позволяет выяснить комплекс необходимых идентификационных признаков внешности этой женщины, о которой мы ведём речь.
Когда приходят в наш музей, возмущаются тем, что вот, мол, известно имя девушки, а вы не хотите её назвать. Мы не принимаем этот упрёк! Идёт поиск, разрабатывается много версий, и надо быть абсолютно точным и уверенным в имени, которое должно войти в века.
Из США прислали много книг о Второй мировой войне... В этих книгах мы нашли шесть снимков этой казни в Минске. Но в книге не указывают ни одной фамилии.
Мне недавно говорили, что в Австралии издан огромный фотоальбом о Второй мировой войне. Там один из этих снимков тоже представлен и тоже не подписан.
Гуленко В.И.: Поиски вашего музея, поиски истины в этом вопросе совпадали ли с активностью еврейских исследователей; я имею в виду публикации 60-х годов...
(Возмущённые восклицания в зале...)
Черноглазова Р.А.: Я хочу сказать, что тут у нас как-то не делили на еврейских-китайских исследователей, но когда...
Гуленко В.И.: Я не точно выразился...
Басин Я.З., ведущий "круглого стола". Есть ещё вопросы? Нет. Слово Владимиру Абрамовичу Фрейдину, журналисту из "Вечернего Минска", который провёл первое исследование этих снимков.
Фрейдин В.А.: Как я подступился к этой теме. В конце 1967 года в Минске начала выходить новая газета "Вечерний Минск*, куда меня пригласили работать заведующим отделом информации. Заместителем редактора был Коляденко Эрнст Николаевич. И среди новых рубрик он ввёл и «Снимки, вошедшие в историю".
Фрейдин В.А.: …Снимок тот, о котором мы говорим: ведут на казнь троих минчан. Два имени известны, третье – нет. Однажды вызывает меня Коляденко и говорит: "Давай, возьмись за этот снимок". Военно-патриотическая тема меня давно волновала.
Я 14 лет жил в Бресте, много писал о защитниках Брестской крепости, о пограничниках, именами которых названы заставы, о бывших фронтовиках и партизанах, освещал процессы над карателями. Тема, в общем-то, для меня не новая. Поиск я начал с Музея истории Великой Отечественной войны.
Раисы Андреевны тогда я не застал, была Алла Георгиевна Ванькевич, и она мне сказала, что недавно этой фотографией занимался корреспондент газеты «Пионерская правда" Морозов Вячеслав Николаевич, он, наверное, может дать какие-то советы.
Морозов мой однокурсник.
При встрече попросил: "Слава, слушай, так и так, я получил такое задание, может быть, ты мне подскажешь, как подступиться к теме?"
И он мне говорит: "Ты знаешь, когда я по телевидению выступал и рассказывал, позвонил прямо в телестудию человек, Янкин. Работает в строительном тресте, по-моему, общепита...".
Я долго разыскивал этого Янкина, оказалось, что это – не Янкин, а – Ямник. Мы с ним долго разговаривали. Потом я пошёл в школу, где училась Маша Брускина. Директор Котова сказала, что документов особых нет, но, если вы хотите что-то узнать о довоенной 28-й школе, я вам порекомендую сходить к бывшему директору школы, и дала мне его адрес. Я пошёл к нему. Фотографии у меня были. Мне Вера Сафроновна Давыдова из истпарта дала очень хорошие отпечатки. Я пришёл к этому директору. Он узнал на фото бывшую ученицу Машу Брускину.
Потом я встретился с Софьей Андреевной Давидович. Она мне рассказала, что до войны с матерью Брускиной работала в одном из управлений Госиздата БССР.
В разговоре со мной Софья Андреевна однажды сказала, что у её подруги Бугаковой – матери Брускиной – или родственник, или хороший знакомый был художник Азгур. Азгур – фамилия известная.
Я позвонил ему: "Скажите, пожалуйста, вам что-нибудь говорит фамилия Бугакова?" Он говорит: "Да.
Это двоюродная сестра моя. Я к вам зайду".
И он пришёл. Я ему показал фотографию и спрашиваю: "Вы здесь кого-нибудь знаете?"
Он смотрит и говорит: "Это моя двоюродная племянница ".
Говорит: "Какие ещё есть фотографии"?
Отвечаю: "Есть в музее..."
Мы договорились, что сходим в Музей Отечественной войны. Пришли на следующий день утром. По вашим фондам, Раиса Андреевна принесли эти фотографии.
«Да, это Маша! Когда Маша была маленькая, – рассказывал мне в последующих беседах Заир Исаакович Азгур, – она играла лет до семи в куклы, потом зачитывалась книгами. Очень нежно любила маму.
Они жили вдвоём с матерью. Я жил тогда на Кайдоновском тракте. Маша часто бывала в моём доме, приходила в мою мастерскую, которая размещалась на бывшей сельхозвыставке напротив парка Челюскинцев. Для неё это был настоящий праздник».
Последний раз Маша была у Азгура 14 июня 1941 года.
Шаг за шагом накапливались факты о Маше Брускиной. Я не торопился с публикацией материала. Шёл февраль, март, апрель. В апреле звонит Раиса Андреевна. Хочу сказать, что мне весомо помогала в то время Раиса Андреевна.
Звонит и говорит: "Владимир Андреевич, какой я вам документ сейчас дам!" И дала документ: свидетельство жены К. Труса. Это было, конечно, удивительно, потому что ведь это жена человека, казнённого вместе с Машей.
Жена Кирилла Труса опознала девушку на фотографии и написала свидетельство в музей о том, что эта девушка часто приходила к её мужу в дни оккупации. Мы подъехали на улицу, где она жила, и там рассказ продолжился. Дочь Труса тоже рассказывала, что она эту девушку знает. Даже имя назвала – Мария.
Фрейдин В.А.: Жена Труса написала в музей о том, что опознала девушку, казнённую вместе с её мужем. Причём жена Труса написала об этом задолго до нашего поиска... До этого сам Ямник звонил на телевидение, и многие другие опознавали Машу. Но их слова не принимались во внимание.
И вот, Раиса Андреевна позвонила мне и говорит: "Владимир Абрамович, быстрее готовьте публикацию, потому что через неделю о Машеньке будет рассказывать газета "Труд". Ну как это так, минская публикация пройдёт позже, чем в "Труде".
Я пошёл, сказал редактору Лысову, сказал Коляденко. Они мне дали команду: "Садись, готовь! Действительно, это такая причина – престиж газеты важен! Надо выступить первыми".
Я сел, написал... С двумя товарищами этот текст согласовал. Прочёл его и Вере Сафроновне по телефону, и её правки внёс. Она мне советовала.
"Вы от своего имени не утверждайте. Вы, Фрейдин, не говорите от своего имени, что это Маша Брускина. Вам свидетели дают. Вот, вы так и пишите, что такой-то, и такой-то рассказал, что изображённую на месте казни в Минске 26 октября 1941 года девушку узнает и что это – Маша Брускина".
Поэтому в первой публикации я не называл конкретно свидетелей, а рассказал об истории снимка и о журналистском поиске в Музее Отечественной войны и в Институте истории партии, а также о встречах с рядом людей, которые опознали девушку. И вывод сделал, что изображенная на этом снимке девушка – предположительно – белорусская комсомолка Маша Брускина, ученица такой-то школы.
Газета вышла. Я уже спокойнее готовил продолжение темы, и в одном из последующих материалов я обращался к читателям газеты, и, в частности, к присутствующей здесь Дине Абрамовне Рубиной – тогда я ещё не знал, как её найти.
Когда мне Ямник сказал, что он Рубину видел на улице, но не знает ни её телефона, ни адреса, я решил обратиться к ней со страниц газеты. Мы надеялись, что вы, Дина Абрамовна, прочтёте эти строки и поможете нам полнее восстановить портрет вашей подруги Маши Брускиной.
Потом я связывался с Москвой и узнал, что обнаружился отец Маши Брускиной.
Нашлись и одноклассники.
Нашлась женщина, которая жила с Машей в одном доме до войны и в гетто и была свидетелем ареста Маши. Но вот смотрите, что пишет Вера Банк, которая очень хорошо знала Машу Брускину.
Она знает, что Маша работала в лазарете вместе с девушкой Маней, и, пока можно было, они выходили из гетто. А в сентябре пропуск на выход из гетто им больше не давали.
Вера Банк в своих воспоминаниях привела важное свидетельство: "Не то – в конце сентября, не то – в начале октября – на Замковую улицу пришли два человека в гражданской одежде и спросили, где можно увидеть Машу Брускину. Она в это время была во дворе и подошла к ним. Больше её не видели. А через некоторое время узнали, что она находится в тюрьме на улице Володарского.
26 октября Маша была повешена на воротах дрожжевого завода. Об этом я узнала спустя два дня после случившегося. Мой отец работал мыловаром в артели "Химпром" и в сопровождении полицая шёл на кожзавод "Большевик" за жировыми отходами. Проходя по улице Ворошилова, он увидел трёх повешенных и в центре – Машу, в зелёном платьице и светлой кофточке. Потрясённый, он рассказал об этом дома.
Узнала об этом и мать Маши и, невзирая на все опасности, пошла на этом место и убедилась, что это была её дочь».
Просила меня Раиса Андреевна, чтобы я передал свидетельства в Музей Отечественной войны, но тот же Слава Морозов говорит: "Володя, надо сдавать в Институт истории партии". Мы их собрали и отдали, потому что действительно – это же для истории. Я не думал, и у меня не было мысли сделать Машу такой уже героиней большой, как Зоя Космодемьянская, хотя я верю, что эта смерть была раньше, и эта девочка достойна большого уважения и благодарности, и белорусского народа, я подчеркиваю: белорусского народа, и понимаете, несмотря на то, кого она представляет. И когда вы, товарищ Гуленко, сказали "еврейские исследователи" я принимаю это на свой счёт, принимаю как оскорбление. Я шёл, как советский журналист, как коммунист в то время, когда и вы были, очевидно, коммунистом. Да, я еврей, но двигали мной при подготовке публикаций не национальные интересы, а только истина, честное изложение фактов.
Гуленко В.И.: Я, если вы воспринимаете так, извиняюсь.
Фрейдин В.А.: Вы оговорились, я понимаю, и вы извинились, но... ласточка вылетела.
Басин Я.3.: Не будем накалять обстановку.
Фрейдин В.А.: И я прошу товарищей, чтобы то, что я говорю, не вызывало у вас больших эмоций и, чтобы реакция была очень спокойная, потому что мы действительно выясняем истину...
В прошлом году в Москве проходил вечер памяти Маши Брускиной. Меня пригласили на этот вечер. Несмотря на то что в публикациях говорится о том, что журналисты Аркадьев, Фрейдин, Дихтярь в шестидесятые-восьмидесятые годы что-то пишут... После 68-го года Фрейдин больше не выступал по этой теме в печати. Но я не отказываюсь ни от одного своего слова. Лена Левина, которая тоже была в гетто, потом – в партизанском отряде, в штабе партизанского движения, а затем работала в аппарате минского горисполкома…
Ещё в 1944 году она первая сообщила отцу Маши Брускиной о судьбе его дочери, и у нас есть фотокопия её письма и фотокопия официального ответа из газеты "Звезда". Елена Левина-Драбкина была недавно в Минске и вновь, вот здесь, на этом снимке: "Вторично свидетельствую, что это Маша Брускина, которую я знала ещё до войны и дружила с ней. 23/V-90 г.". И подпись – Драбкина, а в скобках: Лена Левина.
Заир Исаакович Азгур утверждает то же самое.
Мужской голос: Складывается впечатление, что вы основательно занимались...
Фрейдин В.А.: Ну, как основательно... В 68-м серьёзно занимался, и, если бы не звонок, после которого я получил инфаркт, я продолжал бы поиск. Я знаю, как это утверждается, я работал в правительственном агентстве, я знаю, кем и как это визируется. Я и первую публикацию согласовывал.
У меня много этих самых замечаний по вашим, партийные историки, "выводам". Ну вот, допустим, что Аркадин, Фрейдин. Дихтярь утверждали, что девушка на фотографии – это Маша Брускина. А вот перед вами сидит Каменкович Ефим Миронович, бывший комсорг этой школы, человек, который в начале войны был в рядах Красной Армии, прошёл путь от Сталинграда до Берлина. Потом работал заместителем директора одного из заводов в Минске. Ну почему не сказать, что есть свидетельства бывшего фронтовика, зам. директора завода, или руководителя республиканской секции узников фашистских концлагерей, или бывшего узника. Освенцима, понимаете?.. Или бывшей узницы гетто, которая потом сражалась в партизанском отряде таком-то. Это уже, простите, – совсем другой коленкор.
Я предлагаю, чтобы люди, сидящие здесь, при вас провели публичное опознание по фотографиям казни 26 октября 1941 года в Минске, где изображены Кирилл Трус, Володя Щербацевич и молодая женщина.
Я бы вообще попросил подписать эту фотографию сейчас, и я сдам её в любой архив. Я хочу сказать, что моя публикация 68-го года не прошла без последствий – мне сказали: «Хватит, больше не надо». А когда вышел радиофильм Ады Борисовны о Маше, там проскочила фраза, что "параллельно с нами над этой темой работает Фрейдин". Ах, он ещё работает... И закрутилось, завертелось.... И чтобы не остаться без куска хлеба, я пошёл в ЦК и сказал, что хочу уйти из газеты. Тем более что работники Музея Отечественной войны, которые мне помогали в поиске, открестились от меня.
Гуленко В.И.: Я не знаю в зале человека. который сомневается, что Маша Брускина погибла. Нет в зале человека, который сомневается, что она была советской патриоткой. Значит, нет человека, который сомневается, что это была трагедия этой семьи. Но, пожалуйста, у нас тема "круглого стола" – идентификация конкретной фотографии. Мы не ставим под сомнение, что она погибла, и что геройски погибла, и навечно имеет право быть в этом музее, но на фотографии – она или не она?
Шварцман Елена Григорьевна: Я училась с Машей Брускиной в одном классе. Они жили на Пролетарской улице, сейчас – Янки Купалы, потом они поменяли квартиру, и Маша перешла в 28-ю школу. Это была моя подруга, мы участвовали… Я вам тогда написала, но болела воспалением лёгких, и моя двоюродная сестра принесла вам запись о том, что я была с ней в самодеятельности. Моя фамилия – Шварцман.
Мой папа был мыловаром, и вот однажды, когда мы были в гетто, он пришёл и говорит маме по-еврейски: "Хальки, Маша висит".
Мама говорит: "Тише, тише...". Мама боялась, что я сойду с ума.
И она говорит отцу: "Тише, тише" – и он прекратил.
Но я через мою преподавательницу узнала, где живёт её мама. Она жила где-то на Замковой, в доме вроде общежития. Когда я дошла туда и открыла дверь, её мама танцевала перед зеркалом, она тронулась. Я испугалась и убежала. Я никому ничего не сказала.
Когда вы первый раз в "Вечернем Минске" писали о Маше, я откликнулась. Мы в самодеятельности вместе участвовали. Ставили "Цыгане". Она очень красиво декламировала. Она играла Алеко, а я играла молодого цыгана.
Если вы помните, я вам тогда (после первой публикации фотографии Маши Брускиной. – Я. Т.) сказала: «Если узнают, что она еврейка, все поиски прекратятся».
И когда я пришла в марте на митинг в музей, знакомые сказали: «Смотри, пишут: неизвестная девочка!». И мы пошли к директору музея. Он мне лично сказал" :Мы знаем, что это Маша Брускина, но на нас давили, поэтому мы и написали «неизвестная девочка».
Басин Я.3.: Во-первых, будем избегать эмоций. У нас сегодня тема одна – Маша или не Маша?!
Попик Эсфирь Герцевна: Проживала я на Варшавени, напротив 28-й школы. Кстати, мы вместе с Машей учились сначала в 8-й школе, потом вместе в 28-й. Хочу внести ясность. Во-первых, тут возникли сомнения: все свидетели евреи. Хочу дать объяснения по этому поводу. Сторожовский район когда-то весь был еврейским. И 8-я, и 28-я школа были еврейские. Потом, когда было нападение на еврейство, закрыли все еврейские школы. И 8-я, и 28-я стали русскими. Но все ученики, которые учились в 28-й школе, были евреями. И второе: никто не собирается Машу "поднять на щит" в личных целях. Родных у неё фактически не осталось. То, что они с отцом жили врозь, мы все знали. Она изредка ездила к отцу в Москву. Иногда приходила в гости к Азгуру.
Мы с Машей жили на одной улице и учились в одной школе... Ямник, который уже уехал, раньше ходил и добивался правды. Он и мне звонил: "Почему и ты не добиваешься этого?" Он рассказывал, что Маша работала в госпитале, ходила по дворам и собирала одежду для военнопленных, которые лежали в госпитале. А потом часть из них убежала. Но заключённых поймали, и они выдали её.
Вот почему искали именно её – Машу Брускину.
Каменкович Е. М.: Это было где-то в 52-м или в 53-м году. Я служил в Китае. И мне попалась газета. В газете были опубликованы эти фотографии. Я, как увидел, аж вздрогнул, жене говорю: "Смотри, это же Маша Брускина". Никакого сомнения у меня не было.
Я, Каменкович Ефим Миронович, учился с 35-го по 41-й год в 28-й минской средней школе. Там в 37-м году я вступил в комсомол, а в 38-м году меня избрали секретарем комитета комсомола этой школы. Маша занималась в 8-й школе, потом перешла в 28-ю школу. Я её принимал в комсомол. Это была очень активная девушка, отличница. Мы гордились ею. И не скрою, что я питал чувства симпатий к этой девушке. Мы вместе отдыхали в пионерском лагере в Дроздах. Это было в 39- м году. Маша в комсомольском комитете была моей правой рукой...
Я приходил к работникам музея, говорил, что я знаю эту девушку. Это Маша Брускина. Здесь никаких сомнений быть не может. И – стыд и позор нам, минчанам, что в нашем родном Минске, где она жила, полное такое, знаете, тупое сопротивление. (Аплодисменты).
Басин Я.3.: Перед нами выступили четыре человека и привели прямые свидетельские показания. Ада Борисовна, насколько я знаю, вы приехали из Ленинграда, где беседовали с Еленой Драбкиной-Левиной. Приведите её показания.
Ада Борисовна (фамилия в протоколе не приводится. – Я. Т.): Если Владимир Фрейдин в 1968 году закончил работу над этой темой, то я в это же время начала её разрабатывать.
Однажды на радиостанцию "Юность" позвонил кинодраматург Лев Аркадьев и предложил радиожурналистам продолжить поиск, который он вёл. Этим журналистом оказалась я. Приехала в Минск и стала обходить людей. Сделала огромное количество магнитофонных записей. Нашла много свидетелей. В том числе и Лену Левину из Ленинграда. Она как увидела меня, так и сказала, что давно всё хотела поведать журналисту. Однажды она была в музее и там увидела фотографию. Спросила окружающих: "Кому можно сказать, что я знаю эту девушку?!" Её повели к работникам музея, а когда она им сказала имя девушки, то те ответили: "Мы это уже знаем, но что-то у вас вся публика однородная".
...Мы, работники радиостанции "Юность", обычно отмечаем свои командировки в вышестоящих организациях. И первый мой разговор в Минске состоялся в ЦК комсомола. Мне сказали: "У нас были такие свидетельства, мы даже хотели её представить к званию Героя. Но там слишком однородный состав свидетелей".
Потом это выражение буквально преследовало меня. Я плохо представляю, что подобное могли сказать о грузинской героине или о белорусской! И в минском Институте истории партии хранится не две и не три магнитофонные записи подробных свидетельств! Вот здесь живые люди сидят. Спасибо судьбе, что она сохранила их. Это они привели массу деталей, которые были важны для эксперта Кунахина Шакура Гаревича, который, слава богу, не является "однородным". И он на основе экспертизы, абсолютно точно, по совокупности всех, так сказать, данных, сделал заключение и назвал имя девочки.
Мужской голос: Я бы хотел прочесть заключение.
Ада Борисовна: Прочтём и заключение. Но вначале о радиопередаче. В ней были живые голоса. И их было много. В том числе и Заира Исааковича Азгура. Эта плёнка у меня есть. Так вот, он сказал: "Я, как скульптор, как специалист по портрету, могу сказать: вот это крылья носа, вот это – то, а это – пятое и десятое. Кстати, она очень похожа на отца".
А у меня есть и фотографии отца. Он передал их мне. Можно было бы сравнить. Но после передачи был звонок. Меня вызвали "наверх". И на следующий день я уже не работала на радиостанции "Юность".
В моём поступке нет героизма или подвига. Я знала, что так будет. Я знала, какая ситуация. Но истина дороже. И я сделала эту передачу.
Нескольких человек было бы достаточно, чтобы отметить подвиг Володи и Маши: повесить мемориальную доску на школе и представить кого-нибудь к награде. Но это было отрезано, отрублено. Было заседание горкома, на котором вынесли решение: «Нет». И после такого решения я уже не могла активно доказывать свою правоту, я должна была подчиниться партийной дисциплине. Будем считать, что это – прошедшее время. Давайте тогда открывать свои материалы, архивы, товарищи учёные. А что касается письма Елены Оскаровны Левиной, то вот оно...
Мужской голос: Письмо 44-го года...
Ада Борисовна: Я зачту письмо:
"Здравствуйте, товарищ Брускин". Это 14.9.44. "Очень случайно попало мне Ваше письмо. Работаю я у председателя городского совета и просматривала письма. Случайно нашла фамилию Брускина. Прочла Ваше письмо. Машеньку Брускину очень хорошо знала ещё до войны. Могу Вам сообщить, что Ваша дочь погибла, как героиня.
Ваша дочь в 41-м году перед октябрьскими праздниками была повешена за то, что переодевала красноармейцев и выпускала их на волю из госпиталя, а также за связь с "лесными бандитами", после чего её мать, то есть ваша жена, сошла с ума и 7 октября 41-го года в первый погром была убита.
С Машей и Вашей женой я жила вместе в гетто. Мои родные тоже погибли там, а я бежала в партизанский отряд в 42-м году, где и осталась жива. О смерти Маши я знаю всё подробно, но сейчас описать никак не могу.
С приветом, Лена".
Мне сказали: для доказательства нужно несколько свидетелей. Здесь их число превышает нужное для самых привередливых юристов. И здесь вовсе не однородный состав.
У меня есть свидетельство Метлицкого, в прошлом депутата, свидетельство Продько,
свидетельство Терей, которая работала с Верой Владимировной – матерью Маши.
Есть свидетельство Каминской, которая сидела с ней в тюрьме, но говорила, что девушку звали не Маша, а Аня, и что эта девушка откуда-то из Сибири, что она медсестра.
Я беседовала с Каминской и выяснила, что к девушке приходила мама, которая принесла ей кофточку. Я и спрашиваю: "Как мама, когда девушка из Сибири?"
Что касается Азгура, то он рассказал, что послал письмо в ЦК партии и просил рассмотреть этот вопрос.
Какие ещё могут быть доказательства, когда он всё написал письменно?! После передачи по радио было заседание ЦК, на нём говорилось, что "люди с грязными ручищами, с грязными душами и мыслями занимаются этим вопросом. И почему это вдруг все заговорили в одно время?" Но говорили не в одно время, а в разное. И никакой это не сионистский заговор. И пора уже нам, живущим в пору правды, быть открытыми и честными, и в первую очередь перед самими собой.
Иоффе Эммануил Григорьевич: Товарищи, я тоже занимался этим вопросом. У меня свидетельство от Мани Григорьевны Левиной. Её сестра была подругой Маши Брускиной. Она пишет, что Люба Левина училась вместе с Машей Брускиной и Леной Гелькиной: "Люба дружила с Машей Брускиной, и Маша часто приходила к нам. Они вместе делали уроки и вместе занимались в драмкружке.
В годы Великой Отечественной войны я была эвакуирована, а в 47-м вернулась в Минск, а в 60-м, будучи в музее, увидела фотографии трёх патриотов-минчан и среди них узнала Машу Брускину, бывшую подругу моей сестры Любы. Только волосы она перекрасила в светлые.
Сама Люба сейчас находится в США, в Лос-Анджелесе. Считаю, что настало время восстановить справедливость.
На фото: девушка, которую ведут на виселицу, Маша Брускина. В чём и расписываюсь.
Я написал письмо генеральному прокурору республики:
"Генеральному прокурору республики Беларусь Игнатовичу Николаю Ивановичу. Глубокоуважаемый Николай Иванович! Буду признателен Вам или Вашим сотрудникам, если дадите официальное разъяснение по следующему интересующему меня вопросу.
На опубликованном в печати снимке времён Великой Отечественной войны человек узнал погибшего близкого друга и назвал его имя. Но ему ответили, что одного свидетельства в данном случае недостаточно. Сколько свидетельств нужно, чтобы юридически признать установленным факт опознания, изображённого на снимке?"
Мне позвонил начальник отдела писем прокуратуры и сказал, что надо решать в каждом конкретном случае, когда – так, а когда – через суд, а когда можно прийти в прокуратуру и разобраться.
Мужской голос: Не нашли ли вы фотографию Маши?
Ада Борисовна: Я пока не нашла.
Мужской голос: А как отец Маши объяснил, что у него нет фотографий дочери?
Ада Борисовна: Он сказал, что ушёл в одних тапочках и с военным билетом из Минска.
Женский голос: Расскажите о криминалистической экспертизе. Сравнивался ли снимок повешенной с довоенной фотографией девочки Маши, опубликованной в пионерской газете?
Ада Борисовна: Фотография Маши была опубликована в "Пионере Белоруссии". Но степень печати не позволила сделать абсолютно точное утверждение. Но криминалист был высокого класса и большого опыта. Он занимался такими точными вещами, как идентификация вещей, связанных с авиакатастрофами. Он написал следующее заключение:
"Анализ выявленных совпадений с учётом имеющихся различий позволяет прийти к предположительному выводу, что на сравниваемых снимках изображено одно и то же лицо. Были изучены также письменные и устные свидетельские показания. Подлинность этих показаний и достоверность описываемых свидетелями фактов не вызывает сомнений. Поэтому эти показания в совокупности с выводом по криминалистическому исследованию фотоснимков могут служить основанием для вполне определённого вывода о том, что девушка на снимке казни действительно является Машей Брускиной, бывшей ученицей 28-й школы г. Минска".
P.S .... Было это в Минске в 1992 году.
Ян Топоровский
P.S. Время многое ставит на свои места…
29 февраля 2008 года Минский горисполком принял решение № 424, на основании которого на доме № 14 на улице Октябрьской в текст мемориальной доски внесли имя и фамилию Марии Брускиной.
1 июля 2009-го у проходной минского дрожжевого завода, там, где казнили Марию Брускину и её товарищей, открыли новый памятный знак.
