Читая старые газеты

Сумрачная зимняя Москва 1941 года. Белые фронтовые грузовики бегут по улице Горького. По Манежной площади, растянувшись до самого университета движется обоз с фронтовыми, эпически спокойными, ездовыми. Магазинные витрины заделаны фанерными щитами. Пожелтевшие афиши уведомляют о состоявшихся ещё в сентябре концертах.
Враг рядом с Москвой. По вечерам – кромешная тьма. Но и в этой снежной, метельной тьме идут люди, скользят машины.

Редакция «Красной звезды» помещалась тогда в одном из верхних этажей огромного здания «Правды». Ехать на фронт было недалеко, и корреспонденты, отправившись утром в боевые части, к вечеру съезжались в редакцию и готовили материал. Ночевали тут же, как люди «на казарменном положении».

Сотрудников было мало, а кабинетов много. На некоторых дверях висели самодельные, наспех написанные картонные таблички с обозначением редакционных отделов. На других дверях не было никаких табличек. За одной из таких дверей по вечерам, когда сдвигались плотные шторы затемнения, когда за окнами ходил студеный ветер, раздавался стрекот пишущей машинки. Это работал Эренбург.

Машинка была у него какая-то странная, не похожая на другие, с особым шрифтом: этот шрифт рабочие типографии узнавали тотчас же.

– Рукопись Эренбурга, – говорили они, – почерк его машинки.

Стол Эренбурга в редакции всегда был завален дневниками, письмами, фотокарточками, извлечёнными из бумажников гитлеровских солдат, взятых в плен или почившись от русской пули: гитлеровцы любили писать и получать письма от жён, невест, тёщ и возлюбленных. «Дневники фрицев и послания гретхен» – так называл эти материалы сам Эренбург.

«Карманы немецкого солдата, – писал он, – эта целая канцелярия. С немецким педантизмом они… всё тащат на себе…».

Вот этой-то канцелярией с удивительным мастерством пользовался Эренбург. Он черпал из неё бесчисленные цитаты и факты для своих памфлетов. И каждый такой памфлет – порой всего в несколько десятков газетных строк – был громовым залпом по нацистской грабь армии, по фашистам всех рангов – от тех, кто вешал, расстреливал, мародерствовал здесь, в Советской стране, до тех, кто создал эту империю «коричневой вши», этот третий рейх крови и пыток.

Бывало, что памфлеты касались отдельных, как бы ограниченных местом и временем фактов. Но, опираясь на эти факты, Эренбург-памфлетист умел подняться до острых, больших обобщений.

В момент напряжённых боёв под Москвой он писал:

«В Берлине открыты краткосрочные курсы русского языка: какие-то ловкачи обещают научить немцев в сто уроков русскому языку. На курсах русский язык своеобразен. Имя существительное? Курица, староста, реквизиция, порка, виселица. Глаголы? Брать, пытать, расстрелять, закопать… после ста уроков самые способные сдали экзамен: лежат в земле или сидят в лагерях для пленных. Об их достижениях свидетельствуют письменные работы».

Далее автор приводит образцы этих «письменных работ» – выдержки из дневников и писем, повествующих о небывало жестоких сражениях, о страшных потерях, о бесчисленных фашистских могилах среди снегов, об ужасе гитлеровцев перед невиданной стойкостью русских. И автор заключает:

«Кресты – не железные – деревянные – вот их аттестаты зрелости. Мы не собирались обучать нацистских кретинов… Роль педагогов нам навязали. Они обязательно хотят изучить русский язык. Наверное, они мечтают о карьере гаулейтеров, надсмотрщиков, тюремщиков и спорщиков податей. Первый краткосрочный курс закончен… Честь и слава учителям: нашим артиллеристам и лётчикам, всем бойцам Красной Армии! Они учат и научат».

Именно Эренбург дал своеобразные клички всем нацистским вождям: клички эти крепко прилипли к ним, и прочно вошли не только в газетный, но и в бытовой обиход.

Тот, кто был в войсках в эти грозные и незабываемые дни, конечно, прекрасно помнит, какой успех имели там фельетоны-памфлеты Эренбурга. Их ждали с нетерпением, номера газет, где они печатались, переходили из рук в руки, над острыми их словечками смеялись в блиндажах, окошках. Помня, какой успех имела кличка, данная Эренбургом гитлеровцам. – «мотомехмешочники». Помню, как в переломный момент войны переходили из уст в уста слова Эренбурга о том, что гитлеровская армия «заменила теперь дранг нах Остен на драп нах Вестен».

Когда Эренбург приезжал в боевые части, на фронт, к нему невозможно было пробиться, его обступали плотным кольцом.

– Где Эренбург? Вот этот? А я-то думал, что он высокий!

Политработники, уходя на передний край, вырезали из газеты очередной фельетон Эренбурга, чтобы прочесть на передовых. И частенько у какого-нибудь бойца можно было обнаружить в нагрудном кармашке этот измятый, потрёпанный, вырезанный из газеты столбец с эренбурговским фельетоном.

Ещё в начале войны, в самые тяжёлые дни, Эренбург писал: «Мы не забудем, как гитлеровцы разрушают наши города, убивают наших детей. Мы ничего не забудем… Они шли на нас и весело пели:

Ха-ха! Ха-ха!

Это будет весёлая война!

У ворот стояли эсесовские дамы – супруги обер-лейтенантов и невесты унтер-палачей.

…Они больше не поют. Они теперь видят, что такое «весёлая война». Эта война приведёт к ним. Они не спрячутся от неё ни в какие подвалы.

Они начали. Мы кончим».

Они начали, мы кончим! Эти слова стали как бы лозунгом, они кипели в груди наших бойцов под Сталинградом и Орлом, под Киевом и Варшавой. Не получилось весёлой войны у гитлеровцев в России. После парадных походов на западе им дали понять, что такое русская, советская война.

«Мы ничего не забудем!» – так говорил о себе и боец, сжимая автомат, и рабочий в тылу у станка.

Эренбург вёл поистине ураганный огонь не только по бесноватым главарям нацизма, по грабителям, палачам, кровопийцам, но и по самым устоям нацистской идеологии, по всей этой мутной тьме «учёных» и «философских» мудрствований, которые провозглашались символом веры гитлеровского рейха. Его крохотные статьи военных лет исполнены высоких мыслей о судьбах Европы, о гуманизме, о путях человечества, о Советской Родине.

«Россия теперь в солдатской шинели. Она трясётся на грузовиках, шагает по дорогам, громыхает на телегах, спит в блиндажах и теплушках… Россия, прошедшая по дорогам, вдвойне страшнее России оседлой. Горе нашего народа обратится на врага…

Нельзя оккупировать Россию, этого не было и не будет… Мы не сдадимся».

Советские люди выстояли. Выстояли и победили. В те годы Илье Эренбергу выпало на долю величайшее для писателя счастье – выразить мысли, надежды и гнев народа, его непоколебимую веру в победу, его непримиримую ненависть к захватчику-врагу. Он был с народом на всех дорогах войны, во всех испытаниях и лишениях. Он был с бойцом, который устремлялся в атаку, с монтажником, что на сибирском морозе вводил в строй эвакуированный цех, с матерью, которая оплакивала убитого сына. Он был с нашей армией и в горькие дни отступлений, и в дни победу и счастья, когда мы переступили границы фашистского логова и стали бить гитлеровцев в их крепости, в их кровавом рейхе.

И сегодня он остается верным, честным и сильным солдатом, всегда готовым разить врагов своим нержавеющим оружием – словом.

Я думаю, что нет никого из былых участников великой войны, кто всей душой не поздравил бы Эренбурга в день его семидесятилетия. Горячо, с братской нежностью, от всего фронтового сердца!

Добавлю только одно: я полагаю, что длившийся целых десять лет «христианский период» засел в душе Эренбурга как вечный укор в отступничестве, который невозможно ни избыть, ни забыть. Еврейство становится и до конца останется больною совестью писателя. Боль то отпускала, то, в зависимости от обстоятельств, вспыхивала с новою силой, но её нельзя упускать из виду никогда – без неё, я полагаю, не понять эренбурговских текстов адекватно. Напомню одно из лучших его стихотворений, написанное в январе 1941 года: 

Бродят Рахили, Хаимы, Лии,
Как прокажённые, полуживые,
Камни их травят, слепы и глухи.
Бродят, разувшись пред смертью, старухи.
Бродят младенцы, разбужены ночью.
Гонит их сон, земля их не хочет.
Горе, открылась старая рана,
Мать мою звали по имени – Хана.

Конечно, это и плач о гонимых, и декларация солидарности. Но для меня «старая рана» – не язва ненависти к евреям или, по крайней мере, не столько она, сколько рана на собственной совести. Совершенно очевидно, что больная еврейская совесть идеально вписывается в указанную выше фундаментальную оппозицию «верность – измена». Но вполне вероятно, что сама эта оппозиция вышла из большой еврейской совести, развилась из неё.

Евг. ГАБРИЛОВИЧ
«Красная звезда». 1961 год