Мы разминулись. Павел Гольдштейн умер в Иерусалиме в марте 1982 года. А я в те годы даже не помышлял о переезде в Израиль. Но придёт время, и мы с Павлом обязательно встретимся. И я возьму у него интервью.
Всё началось со звонка Леи Гольдштейн. Она сообщала мне – незнакомому человеку, – что выслала на мой адрес (уже израильский) документы, касающиеся оперного режиссёра Павла Дунаевского, предупредив, что всё это должно хранится у меня.
Среди присланных ею документов был кусок красного шёлка с бронзовыми словами: «Приглашение в Театр Г. З. А. Тагиева от 24 ноября 1897 года». Прислала Лея и фотографию с автографом Петра Ильича Чайковского оперному режиссёру Павлу Дунаевскому и «Вечернюю газету» (редактор П. Дунаевский), единственный номер которой вышел в Киеве в 1905 году, а также книгу «Дом Поэта» (о встречах Павла Гольдштейна с вдовой поэта Максимилиана Волошина) и фотографии, запечатлевшие это событие.
Я тогда ещё не понимал какая связь между Павлом Дунаевским и Павлом Гольдштейном И даже не обратил внимание на то, что у них одно и тоже еврейское имя – Павел (Пинхас).
СУХИЕ СТРОКИ (Из автобиографии Павла Гольдштейна)
«Я, Павел Гольдштейн, родился в 1917 году 24 августа (по старому стилю), или 6 сентября по новому стилю) в городе Ессентуки Терской области бывшего российского государства. Отец, Ури Гольдштейн, был свободный художник, профессор музыки. В 1926 году он уехал в Китай (г. Харбин) в концертную поездку, из которой не вернулся в Советский Союз. В 1937 г. он переехал с новой семьей в Тель-Авив. Затем в Нью-Йорк, где и скончался в 1964 году.
Мать, урождённая Розалия Дунаевская, преподавательница вокального искусства, скончалась в Москве в 1961 году. Она была дочерью оперного режиссёра Дунаевского».
ИМЯ ПО НАСЛЕДСТВУ
Признаюсь, я не был внимателен. И при беглом прочтении автобиографии Павла Гольдштейна не обратил внимание и на другую важную, как потом оказалось, строчку: Розалия – мать Павла Гольдштейна, дочь Дунаевского. Уже при повторном прочтении стало понятно, почему в семье Павла Гольдштейна хранились шёлковая афишка спектакля, фотографии Петра Ильича Чайковского, подаренная композитором режиссёру Павлу Дунаевскому, и номер киевской «Вечерней газеты». Павел Гольдштейн был внуком Павла Дунаевского, которому принадлежали эти документы. И, естественно, что внука нарекли именем деда, как принято в еврейской традиции.
ДРЕВО (из биографии режиссёра Павла Дунаевского)
Дунаевский (Пинхас Берк) Павел Федорович (1860-1910) – выдающийся оперный режиссёр. Родился в патриархальной еврейской семье. В 1890 году на киевской оперной сцене состоялось первое представление «Пиковой дамы» П.И. Чайковского в постановке Дунаевского. Оперой дирижировал (по утверждению внука – Павла Гольдштейна) сам автор, высоко ценивший режиссёрский талант Дунаевского. Режиссёр впервые на провинциальной сцене поставил задачу выразить в опере драматическую пушкинскую концепцию. Дунаевский пытался бороться с дилетантизмом, рутиной и вампукой российской провинциальной оперной сцены. По его докладу на 1-м Всероссийском съезде сценических деятелей в 1901 году в Москве было признано необходимым учреждение учебных заведений и сцен для практической подготовки оперных артистов и режиссёров. Большим событием в музыкальной жизни Тифлиса стали постановки Дунаевским опер «Маккавеи» А. Рубинштейна, «Отелло» Д. Верди и «Сельская честь» П. Масканьи. Важное место в режиссуре Дунаевского занимала постановка «Садко» Н.А. Римского-Корсакова. Мудрая уравновешенность и ясность были особенно созвучны режиссёру.
Но он пробует себя (видимо, тяжёлые настали времена!) и в другой ипостаси: 20 декабря 1905 года в Киеве выходит первый номер литературно-политической «Вечерней газеты», редактором-издателем которой был Дунаевский. В этом номере он печатает свой материал «Сон», сообщение «Обследование еврейских погромов» и информацию о постановке пьесы «Евреи» Чирикова. Но на следующий же день после выхода первого номера дальнейшее издание газеты было запрещено, а театральная антреприза расторгла контракт с опальным редактором-режиссёром.
Режиссёра Дунаевского отличала глубина культуры и широта художественных замыслов. Он работал в содружестве с В. Суком, Э.Ф. Направником, М. Медведевым. Ф.И. Шаляпиным…
Великий князь Сергей Александрович приглашал его возглавить режиссуру Большого императорского театра в Москве, но отказ принять православие лишает режиссёра не только права занять это место, но и вообще всех средств к существованию. Жизнь Дунаевского кончилась без признания, в бедности. Он умер в 1910 году. Громадная толпа шла за его гробом, а когда проезжали мимо оперного театра на балкон вышли оркестр, хор и артисты.
МАТРИЦА СУДЕБ
Трудно писать об ушедшем: собираешь сведения по крохам. В моём блокноте – строчка за строчкой – накапливалась информация о Павле Гольдштейне: о чём думал, что говорил. Обнаружил я и неизвестно кому адресованное сообщение самого Павла Гольдштейна о поступке его деда, режиссёра Павла Дунаевского: «Тогда всё было в мечтах и планах. Ставил на сцене Тифлисской оперы, которая в то время шла во главе всех «провинциальных» опер, «Сельскую честь» Масканьи, «Отелло» Верди, «Маккавеев» А. Рубинштейна. Внешне всё казалось благополучным, но очень скоро он, молодой режиссёр, разобрался в бедственном положении своих коллег – оркестрантов и хористов. От их имени и по их поручению он подаёт прошение царскому наместнику на Кавказе: «Оставшись без всяких средств, мы были вынуждены согласиться на самые тяжёлые для нас условия с дирекцией казенного театра. Чтобы продолжить дело и тем самым спасти сотню людей от голода». Судьба Павла Дунаевского – это матрица судьбы его внука. Вдумайтесь сами: и тот, и другой были редакторами русских изданий: дед – киевской «Вечерней газеты», внук – израильского русскоязычного журнала «Менора». Дед – подаёт прошение царскому наместнику на Кавказе с просьбой защитить актёров казённого театра, а внук – через несколько десятилетий (уже в советские времена) обращается к кавказскому горцу, сидящему на кремлёвском троне, с просьбой о защите театра Мейерхольда.
СУХИЕ СТРОКИ (Из автобиографии Павла Гольдштейна)
«В 1925 г. наша семья переехала из г. Баку в Москву, где мой отец был директором театра-студии им. Ф.И. Шаляпина.
В 1938 г. я окончил полный курс историко-филологического факультета Московского института. Ещё будучи студентом, я преподавал на рабфаке Московского государственного университета русскую историю XIX века и вёл занятия с актёрами театра Мейерхольда по изучению поэзии Маяковского и поэтов авангардизма.
5 ноября 1938 года я был арестован органами МВД по обвинению в контрреволюционной деятельности, в частности, за моё письмо, адресованное Сталину в защиту Мейерхольда».
ОПАСНЫЕ ПОДПИСИ ПАВЛА (из интервью с Леей Мушник, женой Павла)
– Каковы подробности написания Павлом письма в защиту Мейерхольда?
– Павел Гольдштейн направил это письмо, когда закрыли театр Мейерхольда. К тому времени режиссёра ещё не арестовали. Павел написал письмо от своего имени и направил Сталину.
– О чём говорилось в письме?
– Это было очень коротенькое письмо. Очень уважительное. Павел писал, как пострадает русская культура, если такого талантливого режиссёра лишат возможности ставить спектакли. И он, Павел Гольдштейн, считает это неправильным.
– В своей биографии Павел пишет о занятиях с актёрами театра Мейерхольда. Каким образом это случилось?
– Совершенно, верно. Павел очень любил театр Мейерхольда и постоянно там околачивался. Однажды его увидел Мейерхольд. Он подошёл к нему и поинтересовался, кто он и откуда. Они разговорились. Мейерхольд обнял Павла и сказал: «Идём на репетицию!». Их знакомство началось. Я бы сказала, с влюблённости Павла в постановки Мейерхольда.
Великий режиссёр предложил Павлу принять участие в работе над исторической пьесой, которую он должен был ставить. К сожалению, я не помню её названия. Мейерхольд поручил Павлу разработать «историю костюмов». И Павел с увлечением взялся за это исследование и в тоже врем преподавал актёрам театра поэзию Маяковского и поэтов-авангардистов.
– Выступил ли кто-нибудь ещё в защиту Мейерхольда? Я имею ввиду театральных деятелей или сотрудников театра?
– В то время – никто!
– В книге Павла Гольдштейна «Точка опоры. В Бутырской и Лефортовской тюрьмах. 1939 год» есть эпизод, в котором описывается его очная ставка с бывшим сокурсником, перешедшим на работу в органы госбезопасности. Этот человек намекает на то, что Павел собирал подписи и под другим письмом. Что это за «другое» письмо? В защиту кого?
– В защиту Маяковского. Как вы знаете в те годы против Маяковского поднялась волна критики. Вот тогда Павел Гольдштейн и другие знатоки поэзии выступили в защиту поэта. На съезде Союза писателей они собирали подписи под письмом-обращением к Сталину. И Сталин их поддержал. Он направил своё послание Лиле Брик, в котором писал, что Маяковский остаётся талантливейшим поэтом современности.
СУХИЕ СТРОКИ (из автобиографии Павла Гольдштейна)
«Освобождён я был из заключения после смерти Сталина. 10 декабря 1955 года. После моей реабилитации с 1958-го и по 1971 год, то есть 13 лет, я работал старшим научным сотрудником и главным экспозиционером Государственного литературного музея».
«ЧТО ЖЕ ЭТО ТАКОЕ, ГОСПОДИ? ЧТО ЖЕ ЭТО?» (из размышлений Павла Гольдштейна)
«Я пришёл в музей, чтобы работать по серьёзному, зная, конечно, что в жизни не всё идёт ровно. Но надо было ещё осмыслить то особое чувство возвращения к живому источнику национального своего, которое не покидало меня в продолжении шолом-алейхемовских торжеств в музее. Едва успели расклеить по Москве афиши, как у дверей музея образовалась большая очередь за билетами. И всё евреи. В этот час я определённо почувствовал, что, как тут ни мудри, всех нас объединяет одна печать, и минувшее оказывается совсем не минувшим, даже если и приходит оно не с парадных ворот, а, как говорится, «из щели на величину отверстия иглы».
Я стоял у окна музейного зала и смотрел на улицу, волнуемым выражением лиц близких мне и вместе с тем не ясно каких людей. А ведь, казалось бы, не так уж и сложно: люди, редко имевшие случай получить место, где можно было, собравшись вместе, чувствовать себя евреями, буквально ломились в дверь музея. Я старался, соединяя впечатление настоящей минуты с прочитанным о временах далёкого прошлого, вообразить себе в этих московских евреях нашего времени что-то общее с теми сынами Израиля, которые волею божьей рассеяны были когда-то между народами, чтобы возвещать миру о Том, кого никто кроме них постичь не мог.
Вроде нельзя было найти в этих, стоящих у дверей музея, евреях ничего заметного, несравнимого, единственного и неповторимого. Я стал думать о том, что есть и что возможно потом. Что же это такое, Господи, что же это? Неужели только лишь томление по родовой среде? Но и это ведь уже не так мало там, где отречение еврея от столетий и тысячелетий, живущих в его крови, в клетках его органического существа, есть аксиома. Нашлись-таки средства, чтобы заговорил голос родной крови. Вот, например, какой-то молодой человек смотрел на меня с волнением: «Это вы? – говорил он, глубоко дыша. – Я вас уже давно ищу… Я к вам с заявкой нашего студенческого комитета».
И ещё несколько молодых людей стали полукругом около меня. Я шёл в вестибюле, к кассе. Здесь шум, оживление. Старик, одинокий, благоговейно отходит от кассы со своим билетом, прикрывая глаза и вздыхая. И ещё какой-то человек подходит ко мне, улыбаясь как-то сконфуженно. И что же я знал об этих людях?
Говорят, что люди никогда не бывают такими, как кажутся. Много всякого рода определений шевелилось в моей голове. Право, странно. Есть вот минуты, когда невольно стараешься объяснить себе какую-то необъяснимую привязанность к своей еврейской среде, даже к такой, какая она есть, и тянет тогда людей, забывших дорогу в Дом Божий, на шолом-алейхемовские торжества, чтобы вдохнуть немного тепла своего еврейского существования».
СУХИЕ СТРОКИ (из биографии Павла Гольдштейна)
«Я был консультантом ряда московских музеев и музеев других городов Советского Союза, автором и создателем ряда экспозиций и музеев (в Ясной Поляне – выставка «Л. Толстой и народ», выставка Вл. Маяковского, музей С. Есенина в Константиновке, музей Ф.Д. Достоевского в Москве, выставка Шолом-Алейхема, выставка В. Шекспира). Я читал лекции по истории литературы и писал статьи в журнал «Театр».
«ГОСПОДЬ СРАЖАЛСЯ ЗА НАС!» (из размышлений Павла Гольдштейна)
«…После чуда Шестидневной войны я уже не в состоянии был представить себя вне реальнейшего бытия своей прародины, прозрев сквозь туманы действительности волю Всевышнего. Может быть, не раз, не два, настраивая транзистор на соответствующую волну, слушая о чудесной победе народа, веря в его нравственную чистоту, чуял непостижимость этой победы для окончательно оторвавшихся от родимой почвы и вспоминал хорошо известные мне слова Йегошуа Бин-Нуна: «Вы видели всё, что сделал Господь, Бог ваш, перед лицом вашим со всеми этими народами, ибо господь, Бог ваш, Сам сражался за вас…».
ПРЕДЛОЖЕНИЕ О НАВЕТЕ
Об отце почти не вспоминает. Так, несколько строчек: «Ури Гольдштейн, профессор музыки. Уехал в концертную поездку в Харбин и не вернулся». Зато вспомнил следователь в бутырской тюрьме:
– Если, допустим, вы решитесь на признания, то можно будет подумать о вашей дальнейшей судьбе. Отец ваш невозвращенец, а на этот счёт есть строжайший указ.
– Не понимаю, при чём тут я.
– Не понимаете? Всё забыли? А мне казалось, что мы будем говорить с вами по-деловому».
Искал ли Павел следы своего отца?! Лея сказала, что после отъезда отца, Павел никогда с ним не виделся.
СВИДЕТЕЛЬСТВО ЕВРЕЕВ ИЗ КИТАЯ
Выходцы из Харбина Сарра Росс и Тедди Кауфман рассказали мне, что в Харбине были два профессора музыки: Трахтенберг и Уриэль Гольдштейн. Уриэль Гольдштейн вместе с новой женой Верой Гилон открыл в Харбине первую высшую музыкальную школу имени Глазунова. Вера была пианисткой. Она – родная сестра поэтессы Рахели (Блувштейн).
Уриэль и Вера приехали в Палестину с дочерью Эллой. Элла продолжила профессию родителей. Но, увы, не была принята в симфонический оркестр. По сведениям Тедди Кауфмана, Элла и её отец уехали в США, там, кажется, в Филадельфии, началась её блестящая музыкальная карьера. В США продолжил свою музыкальную деятельность и профессор Ури Гольдштейн.
В Израиле проживал и родной брат Уриэля Гольдштейна, который тоже приехал из Харбина. Он жил в доме на улице Лиллиенталь, который принадлежал родителям Веры Гилон (Блувштейн). Говорят, они были богатыми людьми. Вера не поехала с дочерью и мужем в США. Она осталась в Израиле, где и умерла.
СУХИЕ СТРОКИ (из автобиографии Павла Гольдштейна)
«В ноябре месяце 1972 года я прибыл в Израиль. Здесь я жил и учился в ульпане, участвовал в редактировании журнала «Сион» на русском языке, выступал с эссе по «Коль Исраэль» на Советский Союз».
С МАЯКОВСКИМ В ЛЕФОРТОВО И БУТЫРКЕ
В Израиле изданы книги Павла Гольдштейна: «Роман Л.Н. Толстого «Анна Каренина» в свете эпиграфа из Моисеева Второзакония», «Мир судится добром», трилогия «Точка опоры (в Бутырской и Лефортовской тюрьмах)», «Дом Поэта», статьи в «Миноре», «Раздумья о Маяковском», поэзию которого он преподавал актёрам театра Мейерхольда, быть может, и сам Мейерхольд присутствовал на его лекциях. Излагал Павел Гольдштейн поэзию Маяковского и своим сокамерникам – об этом в его «17 лет в Бутырской и Лефортовской тюрьмах». Поэзией Маяковского он, видимо, хотел отвлечь заключённых от горьких раздумий о собственной судьбе. А может быть, и сам после допроса с пристрастием мечтал раствориться в поэзии?!
«И АЗ ВОЗДАМ ЗА ЗЛО» (из размышлений Павла Гольдштейна)
«…Впоследствии прочитал я уже в Израиле «Воспоминания» Надежды Мандельштам. После того, как натерпелась эта жена поэта всякой напасти, настрадалась, измучилась вволю, по горло, она как бы по «совести» поминает, что муж её, еврей Осип Мандельштам, как-то сказал Харджиеву, что «считает себя последним христианско-эллинским поэтом в России».
Ещё принявшая крещение Надежда Мандельштам вспоминает, как гениальный чтец Пушкина и Маяковского Владимир Николаевич Яхонтов в дни сталинского террора «подарил Осипу Мандельштаму собственную Библию». И далее Надежда Мандельштам продолжает: «Анна Андреевна (Ахматова) хорошо знает и любит Ветхий Завет и охотно обсуждает всякие тонкости с Амусиным, великим знатоком, которого я к ней привела. А Осип Мандельштам побаивался ветхозаветного Бога и его тоталитарной грозной власти. Он говорил, что учением о троичности христианства преодолело единовластие иудейского Бога». Некий зловещий дух этих воспоминаний опять напомнил мне то, о чём писал Волошин:
«Не тот ли, кто принёс «не мир, а меч»,
В нас вдунул огонь, который
Язвит и жжёт и будет жечь наш дух.
Доколе каждый
Таинственного слова не постигнет:
«У Меня отмщение, и аз воздам за зло».
О ЛЮБВИ
Человеческих душ там – что звёзд в небе, и ту, что ищешь, можно искать всю жизнь. И когда придёт мой черед, то сразу после прибытия я обращусь за помощью: «Боже, укажи мне, кто здесь Павел?» И он, Господь, покажет мне на сияющую (такой она была и на земле!) душу Гольдштейна.
Я приближусь к ней и, присев, на пенёк райского древа, раскрою – не пора ли избавиться от земной привычки?! – свой журналистский блокнот. Но Павел Гольдштейн опередит меня:
– Как Лея? – поинтересуется он. – Всё ещё там, где стреляют?
И я кивну:
– Всё ещё там, в Хевроне.
Я не хотел его расстраивать: она давно его ищет, но найти, как я понял по его вопросу, пока не может.
Ян Топоровский
