Большая хоральная синагога – памятник архитектуры, украшение города, память о большом и наполненным событиями еврейском прошлом Гродно и всего края.

На стенде внутри синагоги, её история. Приходят много туристов, сначала они с удивлением и восторгом осматривают большой синагогальный зал, красивую архитектуру. А потом начинают знакомиться с историей. В выходные дни им помогает узнать интересные факты, проводит экскурсию, Борис Максович Квятковский.

 

Большая синагога в Гродно была построена в XVI веке итальянским архитектором Санти Гуччи, приглашённым в Гродно выдающимся учёным, раввином Мордехаем Яффе.

Рав Мордехай Яффе был автором монументального труда по праву и философии «Левуш Малхут» («Одеяние Царства»). По названию книги он стал известен под именем Левуш. Построенная по поручению рава Мордехая Яффе синагога – Бейт Кнессет Гадоль, Большая Синагога, стала известна, как Бейт Кнессет Левуш, Синагога Левуш. В честь рава Мордехая Яффе улица, находившаяся позади здания синагоги, носила имя Левуш.

Здание, построенное в стиле барокко, разрушалось и перестраивалось. Современный вид приняло в 1905 году. В реконструкции архитектора Ильи Фрумкина сохранены фрагменты оригинальной конструкции.

Здесь стоит сделать некоторые уточнения. Интернетовская Википедия сообщает: «Синагога построена Ильёй Фрункиным в 1902—1905 гг. в мавританском стиле. Фундаментом для строительства послужили остатки старой синагоги XV в., возведённой по личному указанию выдающегося раввина, талмудиста и мистика Мордехая Яффе».

Во время фашистской оккупации города Большая синагога находилась на территории гродненского гетто и служила сборным пунктом для содержания узников перед отправкой в лагеря смерти.

В послевоенное время здание использовалось под хозяйственные нужды и было сильно повреждено. Богатому внутреннему декору был нанесён серьёзный ущерб. Здесь был склад, потом – творческие мастерские гродненских художников. Интересно, ни на одной картине гродненских художников я не нашёл изображение Большой синагоги. 

По-моему, только белорусский, литовский и польский литератор, музыкант, композитор, художник, скульптор и педагог Наполеон Орда, живший в XIX веке, заинтересовался и нарисовал Большую синагогу в 1860 году.

В 1991 году здание было возвращено Иудейской религиозной общине г. Гродно. С тех пор ведутся работы по реставрации синагоги. Сегодня они в основном завершены. Гродненская синагога является самой старой действующей синагогой на пространстве бывшего СССР.

Надо отметить большой вклад ключевого спонсора проекта реставрации – холдинг «ЗОВ» (руководитель Владимир Зуховицкий).

Я неоднократно бывал в гродненской синагоге и не раз беседовал с Борисом Квятковским. Приведу отрывок из моей статьи «Беседы в старой синагоге».

«Борис Квятковский – историк, педагог. После ухода от активных дел людей преклонного возраста, он взвалил на свои плечи тяжкую ношу – отвечать за гродненскую синагогу.

– Почему я? – переспросил Квятковский. – Начнём с моего рождения. Я не только знаю и чувствую, кто я, но, и понимаю свою ответственность.

Многое передалось Борису Максовичу от родителей. 

– Мой отец из еврейского местечка Сапоцкин, – продолжает Квятковский. – Его звали Макс Янкелевич. Хотя для друзей он всю жизнь оставался Мотл.

В местечке отец занимался разделкой мясных туш. Много работал, семья жила в достатке. Его не успели призвать в армию, отец не ушёл на восток и остался в Сапоцкине. Почти сразу после оккупации гитлеровскими войсками, начались расправы над евреями. Оставшихся вывезли в гродненское гетто. Вся семья отца погибла, он выжил – и это чудо.

Однажды немцы заставили узников гетто копать ямы под столбы, на которые потом натягивали колючую проволоку. 

В семье Квятковских было семь братьев и одна сестра. Поднимала их одна мама. Дед был контрабандист, в приграничных местечках немало евреев-мужчин занималось этим опасным промыслом. Дед где-то сгинул в литовских лесах. Жила семья небогато. Например, на шаббат мама варила картошку и покупала рассол из бочек, в которых привозили селёдку. Картошку макали в рассол и это был праздничный обед.

Отец и его брат копали ямы для столбов. А рядом стоял немец-охранник. Он издевался над евреями: то набросает в выкопанную яму мусор, осколки кирпичей, то скажет «юдаше швайн», пинок даст по зад. Брат отца не выдержал и раскроил немцу лопатой череп. Прибежали другие охранники и, буквально, растерзали брата. Отец не мог вступиться за него, понимал, что тут же ляжет рядом. Единственное, что он сделал, попросил отнести брата на еврейское кладбище и похоронить там. Ему разрешили.

На месте кладбища, это недалеко от синагоги, сейчас находится детский сад.

(Некоторые мацевы из этого кладбища лежат рядом с синагогой – А.Ш.)

Отца держали в гетто, как трудоспособного человека, – продолжает рассказ Борис Квятковский. – Он был вывезен из Гродно последним эшелоном в 1943 году. Отправили в Треблинку. Из этого концлагеря ни один узник, кроме отца, не вернулся в Гродно живым. Он оказался одним из последних, кого немцы вывезли из Треблинки в Освенцим. В Волковыске в тупике на железнодорожной станции до сих стоит вагон, в котором немцы вывозили евреев в концлагерь. (Статья написана 10 лет назад – А.Ш.) Там не знают, что с ним делать. Один из меценатов хотел перевести вагон в Гродно. Сделать здесь мемориал, рядом с синагогой. Синагога находилась на территории гетто, а большой молельный зал был накопителем. Вроде здесь место мемориалу, и вроде как-то не вписывается в архитектуру. Пока решали, у мецената появились новые планы, и он передумал давать деньги.

Отец закончил всего несколько классов хедера. Молиться умел, считать тоже научили. Читал на идише, и иврите.

Однажды он в концлагере услышал, как по динамику произнесли его номер. А вечером дали двойную пайку. Он всё понял. Это был сигнал, что завтра его ждёт газовая камера. Кто-то из соседей по нарам посоветовал: надо незаметно перебраться в другой барак и перейти в другую рабочую команду. Он так и поступил. С один чехом (или чешским евреем) ночью они оказались в бараке, где зимой складывали замерзшие трупы.

Утром, когда стало светать, мимо барака проходили команды на работу. Они выбрались из-под этих трупов и воткнулись в строй. Немцы не заметили – так в Освенциме он спасся в первый раз.

Через какое-то время у отца случилось расстройство желудка. Если бы надсмотрщик увидел это, тут же отправил бы отца на «утилизацию», то есть на смерть. И снова добрые люди дали совет – увидишь кострище, хватай кусок угля и ешь его. Невероятная медицина в кошмарных условиях. Но это помогло.

Рядом с ним на нарах третьего яруса оказался земляк из местечка Индура, это 30 километров от Гродно, по фамилии Гельфанд. Он работал на кухне. Иногда ему удавалось пронести в барак картофелину, свеклу. Гельфанд отодвигал на потолке доску и прятал там еду. Макс это заметил и понемножку подъедал. Потом мне Гельфанд рассказывал: он знал, что Макс ворует, но ничего ему не говорил.

Зима, 1944 год. Красная Армия была на подходе, немцы стали гнать заключённых колонами на Запад. За малейшее неповиновение – расстрел, пытка голодом и холодом. Смерть догоняла на каждом километре. Вышла колона в 3000 человек. Когда, через несколько дней, их загнали на ночь в большущий сарай, оставалось всего 300 человек. Утром сарай открыли американцы.

Отца положили в госпиталь. Он немножко поправился, слегка окреп. Его отправили охранником в женскую тюрьму, дали плётку. Он бил немецких заключённых, перед ним стояли женщины, но жалости – не было. Потом состоял в расстрельной команде. Выезжали по ночам. Забирали немцев, которые служили Гитлеру и были в «крови», вывозили за город и расстреливали. Всё это было в американской зоне оккупации. Напарник Макса, когда забирали очередного немца, лазил по шкафам, буфетам, мародерничал. А Квятковский ничего не брал. Даже прикасаться к немецким вещам не хотел…

Отец после войны работал грузчиком. Я не помню, чтобы он когда-нибудь молился. Конечно, еврейские воспоминания жили в душе, но выражались они в рассказах о Сапоцкине. Он и ещё одна семья, собирали деньги, закупали продукты и приносили их в дом, где проживала служащая одного из костёлов. До войны она работала в еврейской семье и умела готовить еврейские блюда. Они собирались там и отмечали еврейские праздники.

Однажды отца чуть не арестовали. Он работал на «Гроднохимкомбинате» и выносил с работы кусочки парафина. Этим парафином рассчитывались с польской женщиной, работавшей в костёле. Он нужен был ей для свечей. Украденный кусочек парафина заметил участковый и ночью в доме был обыск.

Отец прожил всего 55 лет, умер в 1966 году…»

 

Большая хоральная синагога находится по адресу: улица Большая Троицкая, 59 а. Раннее эта улица называлась Жидовский и улицей Нохума (в честь гродненского раввина). 

Нохум Каплан был родом из Шауляйского уезда, после его семья переехала в Несвиж, а уже оттуда молодой еврей пошёл учиться в известную Мирскую ешиву. После окончания учёбы Нохума позвали в Гродно быть раввином. Он приехал, и практически сразу начал заниматься благотворительностью. Был очень умным человеком и к нему многие приходили за советом. Он всегда призывал к милосердию и человеческому отношению ко всем.

Сегодня Нохума относят к праведникам, которые до конца жизни трудились во благо человечества.

Ребе Нохемке, как его называли в Гродно, ценили не только евреи, но и христиане, поскольку он помогал всем, несмотря на национальность и вероисповедание. Христиане его называли «наш батюшка». Даже высокие чины царской администрации уступали его просьбам и требованиям. Будучи больным, он не позволял себе пропускать молитву, в любую погоду приходил раньше других. Однажды извозчик увидел Нохума на куче снега без сознания. Когда он пришёл в себя, извозчик хотел отвезти его домой. Но Нохум отказался: его ждали нуждающиеся. Писательница Элиза Ожешко увековечила память о Каплане в новелле «Дай цветок».

Умер ребе Нохемке в 1879 году. Тысячи людей: евреи, белорусы, поляки, русские – отдали ему дань уважения, проводя в последний путь. Многие годы люди приходили молиться на его могилу, прося его о заступничестве перед Всевышним.

Кладбище, где был похоронен Нохум Каплан, уничтожила советская власть. Сегодня здесь стадион. Улица имени Нохума, на которой находится Большая синагога, переименована. Но память о праведнике хранят в своих сердцах благодарные потомки, его именем была названа гродненская благотворительная организация Хесед, призванная помогать нуждающимся.

Одно время в Большой хоральной синагоге был музей «Еврейское Гродно». Его основателем был подвижник, человек, посвятивший этому много лет и отдавший много сил Бениамин Эфроимович Ерузалим. Потом начались разные казусы. И музей передали как отдел Гродненскому государственному музею истории религии. Несмотря на то, что все понимали, такая экспозиция нужна, тем более в музее истории религии, общий язык различные люди, от которых зависело его будущее найти не смогли. Часть экспонатов осталась в Музее истории религии, часть – переезжала с места на место, но к счастью, сохранились. Сейчас готовится новая экспозиция еврейского музея на прежнем месте – в Большой Хоральной синагоге. Этим снова занимается Бениамин Эфроимович Ерузалим. Он же проводит экскурсии и Уроки памяти жертв геноцида белорусского народа. У Ерузалима сохранились с 2010 года записи воспоминаний узников Гродненского гетто. Сейчас они представляют особый интерес.

В 2003 году в гродненскую общину пригласили раввина Ицхака Кофмана, который стал проводить религиозную работу.

Ицхак – посланник Любавичского реббе.

– Почему Вы выбрали именно Гродно для своей дальнейшей жизни и служения? Есть общины побогаче, города побольше.

– Гродно – красивый город, красивая синагога. Я решил приехать сюда. Мне было тогда 23 года. И 23 года я здесь. Многое изменилось за это время. В первую очередь, я изменился. 

В Гродно есть община, есть люди, которые сплотились, многое уже знают, привыкли приходить в синагогу. Первый раз в синагогу прийти тяжело. Всё неизвестно, всё новое, и кажется, чужим. Но есть внутри, какая-то сила, которая притягивает. И второй, третий раз прийти становится легче. Появляется интерес, а потом человек приходит к вере.

Мы проводим занятия, изучаем Тору, конечно, – молитва. Воскресенье – урок для женщин. Главное – это шаббат. Община небольшая, но на шаббат миньян (необходимые десять мужчин) собирается всегда. Приходят люди разных возрастов. К сожалению, молодёжи немного. На праздники у нас бывает и сто, и сто двадцать человек. Приходят семьями. На Пурим, Песах большой зал синагоги – полный. 

– Не жалеете, что приехали в Гродно?

– Я уже привык здесь. Мне тяжело представить, что я жил бы в другом месте. Я себя просто не вижу в другом городе, в другой синагоге. Это как семья.

Я родился в США, но вырос в Израиле, в Иерусалиме. С детства там. Потом снова США, Нью-Йорк, учёба в ешиве Любавичского реббе. 

– Вы из раввинской семьи?

– Мой отец не раввин. У него даже не религиозная семья. Есть интересная семейная история. Моя бабушка со стороны мамы, когда узнала, что я еду в Беларусь в Гродно, открыла карту и начала её внимательно разглядывать. Бабушка родилась в Америке. Но её дедушка родился где-то в России. Она нашла место откуда дедушкина семья прибыла в Америку. Это маленькое местечко Синятичи. Сегодня Польша, раньше Гродненская губерния, и она помнит, что в их семье был раввин. Я, праправнук вернулся на эти места спустя 150 лет. 15 лет назад я был в Синятичах – увидел откуда они уехали. 

В Гродно родились мои дети. Старшая дочка и внучка живут в Израиле. Сын в Нью-Йорке в ешиве Любавичского ребе. Ещё один сын и дочка тоже в Израиле. Один сын в Москве. Трое младших с нами в Гродно. Младшей – 7 лет. Брит-мила у мальчиков была здесь в Гродно. Приглашали моэля. Приезжал дедушка из Израиля. Дети учатся с помощью компьютере в хедере для детей раввинов. Я с ними занимаюсь. Акцент в учёбе на изучение Торы. Остальные общеобразовательные предметы есть, но они во вторую очередь.

Мы ничего за детей не определяем. Они сами решают. Навязать им свою волю невозможно. Всевышний дал каждому человеку право свободного выбора. И нам, и детям. Я могу только помогать, советовать, а потом они должны сами это реализовывать. 

 

Всё очень-очень непросто, но еврейская жизнь в Гродно продолжается. Правда, на фоне Большой хоральной синагоги она кажется совсем маленькой.

Аркадий Шульман

фото автора