Наш дом был построен в Москве в 1957 году на 2-ой Аэропортовской улице рядом со станцией метро Аэропорт. Теперь она переименована в улицу Черняховского. Тот район считался окраиной Москвы. Границей города служила Окружная железная дорога, находящаяся недалеко от станции метро Сокол сразу за зданиями Московского авиационного института.
Наше многоэтажное здание заметно возвышалось над ветхими деревянными домишками, стоящими в окружении садов. Когда не возникала необходимость выходить на Ленинградский проспект, то, находясь вблизи дома создавалось впечатление, что находишься где-то в сельской местности. Однако в течении нескольких лет после нашего заселения деревянные дома начали сносить, сады вырубались и на их месте появлялись очень похожие на наш дом новые здания. Они строились по проектам разных ЖСК, создаваемых людьми творческих профессий. Так постепенно в Москве возникал новый островок культуры, который кто-то метко назвал ХЛАМом. В расшифровке это означало: художники, литераторы, артисты, музыканты.
Наш последний по счёту в доме седьмой подъезд был сдан в эксплуатацию значительно позднее других. Он отличался от других тем, что со второго до седьмого на каждом этаже из них было не 3, а 4 квартиры: одна самая маленькая по площади в доме трёхкомнатная квартира и 3 небольшие двухкомнатные квартиры. В других подъездах преобладали обширные четырёхкомнатные и трёхкомнатные квартиры. Это означало, что жителями нашего подъезда в основном становились либо одинокие писатели, или бездетные, чаще всего, престарелые семьи. С уходом их из жизни квартиры освобождались и заселялись другими людьми, которые по профессии не всегда были литераторами.
В этом отношении наша семья составляла редкое исключение. Она состояла из пяти человек, и наша самая маленькая трёхкомнатная в доме квартира была для нас уже изначально тесной. С этим приходилось мириться потому, что мой отец Илья Зиновьевич Гордон в то время не располагал достаточными финансовыми средствами, чтобы претендовать на многокомнатную квартиру большей площади.
Уже первые месяцы проживания в этом элитном доме для нашей семьи обернулись некоторыми неожиданными проблемами. Основную часть его обитателей, как это было отражено в названии ЖСК «Московский писатель», составляли московские литераторы. Среди них только двое являлись национальными писателями. Одним из них был мой отец, писавший на языке идиш. Другим был Ахмед Файзи – татарский писатель.
Русскоязычные писатели, среди которых было немало евреев, в своём большинстве высокомерно относились к находящимся в доме двум национальным писателям, рассматривая их как «младших братьев» в дружной семье народов СССР, а, если рассматривать это по существу, считали их людьми второго сорта. Вскоре это нашло наглядное отражение в одной очень неприятной ситуации. Всё случилось, когда наступил срок выплаты очередного паевого взноса.
Если для того, чтобы внести вступительный взнос, моими родителями была продана часть дома в Подмосковье, где мы раньше постоянно проживали, то для погашения следующего пая у отца требуемых в тот момент денег не оказалось. Для писателей на языке идиш (а их было в СССР около 200 человек), в то время существовала весьма непростая ситуация. После войны в момент массовых репрессий по делу «Еврейского антифашистского комитета» были закрыты все объекты культуры, относящиеся к культуре на языке идиш. После смерти Сталина арестованные писатели были выпущены на свободу и реабилитированы, но печатные органы на языке идиш по-прежнему оставались закрытыми, и никто не собирался возобновлять их работу. В данной ситуации этим людям не оставалось ничего другого, как рассчитывать на случайные заработки или менять профессию. При таком положении дел писатели на языке идиш были обречены на тяжёлое материальное положение и по-настоящему бедствовали.
Государственные издательств очень неохотно рассматривали заявки на выпуск книг в переводе с идиш на русский язык. Тем не менее, после долгих ходатайств, в которых активно принимали участие авторитетные русские писатели, моему отцу удалось добиться включения своей книги в план издательства «Советский писатель» на 1957 год. Тем самым существовала реальная возможность рассчитывать на получение за неё гонорара. Несмотря на эту перспективу, правление ЖСК никак не соглашалось дать отсрочку и требовало немедленно погасить задолженность или освободить квартиру. Было очевидно, что всё это происходило из-за того, что существовало немало желающих стать жильцами этого уже отстроенного престижного дома на фоне ещё не решенной жилищной проблемы, когда основная масса населения страны жила в коммунальных квартирах. Среди членов правления ЖСК были люди, готовые порадеть таким претендентам. Главным инициатором нашего выселения, как потом выяснилось, был писатель Аркадий Николаевич Васильев, автор романа «Есть такая партия!» (в трёх книгах).
Живший в доме поэт Андрей Кленов так описывал существовавшую там обстановку: «Скоро в доме этом стало тяжело жить. И не мне одному. С первых дней дом наш стал притчей во языцех из-за плохих людей, поселившихся в нём. Типа Аркадия Васильева, о котором Войнович пишет-чекист, писатель, обвинитель Синявского и Даниэля. Даже беглые встречи с обитателями писательского дома на улице Черняховского, людьми типа Васильева и многими другими, были неприятны, портили настроение».
Если бы действительно пришлось немедленно освободить квартиру, как это требовало правление ЖСК, то нашей семье не было бы где жить. В возникшей весьма непростой ситуации, неожиданно вызвался помочь мало знакомый нам человек – татарский писатель Ахмед Файзи. Он предложил нашей семье, состоявшей из 5 человек, пожить какое-то время в его квартире, пока не найдётся приемлемый вариант для аренды помещения. К счастью, воспользоваться такой любезностью не пришлось, но наша семья с большой благодарностью и почтением всегда помнила о великодушии и доброте этого замечательного тогда уже смертельно больного человека.
Это был самый первый случай попытки отъёма или захвата квартир в нашем кооперативном доме, который в последствии превратился в некоторую печальную традицию. Далее в его истории разыгрывались очень серьёзные баталии, в которых порой участвовали даже писатели-тяжеловесы, но чаще всего это сводилось к попытке ущемления прав самых беззащитных членов жилищного кооператива. Одно из таких сражений за освободившуюся квартиру нашла отражение в повести Владимира Войновича «Иванькиада», где описывались реальные события, в которых участвуют реальные люди. Среди основных ее отрицательных героев, прямо называемых автором, был упоминаемый мною писатель Аркадий Николаевич Васильев.
Ситуация с выплатой пая благополучно разрешилась для нас так же неожиданно, как и возникла. Моя мама где-то случайно встретила свою давнюю подругу по эвакуации во время войны Людмилу – жену писателя Юрия Королькова и рассказала ей о наших злоключениях. Та сказала, что у её мужа только что вышла новая книга и он уже получил за неё гонорар. Она любезно предложила одолжить нам необходимые для выплаты пая деньги. Юрий Михайлович Корольков в то время был секретарем парткома Московской писательской организации. Когда отец пришёл, чтобы взять предложенные Людмилой деньги, Юрий Корольков ещё не был полностью осведомлён об их назначении. Когда он выслушал рассказ о сложившейся ситуации, то сказал, что нет необходимости одалживать деньги и можно уладить эту проблему более простым путём. Ему достаточно было одного звонка председателю правления ЖСК, чтобы посягательства на нашу квартиру сразу же прекратились и нам была дана отсрочка для выплаты пая. Нашей семье очень повезло, что Юрий Михайлович Корольков был в то время секретарем парткома. В 1960 году на этом посту его на многие годы сменил Аркадий Васильев.
Наш подъезд имел ещё одну отличительную особенность. В нём было не 7, как в основной части здания, а 8 этажей. На самом верхнем уровне находилась однокомнатная квартира – единственная во всем здании. Её жители надолго там не задерживались. Они сразу же вставали в очередь на улучшении жилищных условий и после некоторого ожидания переезжали в другую более просторную квартиру. В основном это были повзрослевшие дети писателей, которых отселяли от родителей, чтобы создать тем, как это обычно формулировалось, более благоприятные условия для творческой работы.
За всю историю дома возник только один случай, когда в этой квартире на протяжении длительного времени жил не очередной отпрыск московских литераторов, а подающий большие надежды молодой писатель. Его имя было Владимир Николаевич Войнович. По своему отцу, от которого он унаследовал фамилию и отчество, он происходил из обрусевшего знатного сербского рода. После ареста отца в 1936 году Владимир Войнович воспитывался матерью Розалией Клементьевной (Ревекой Калмановной) Гойхман.
Стихи начал он писать во время службы в армии. В 1960 году написал стихотворение, на слова которого композитор Оскар Фельцман сочинил музыку и получилась песня под названием «Четырнадцать минут до старта». Она стала весьма популярной. После того, как её процитировал Н.С. Хрущев, её стали считать неофициальным гимном космонавтики, а автор её слов приобрел широкую известность. Вскоре после этого он был принят в члены Союза писателей СССР.
Именно в этой квартире на восьмом этаже у Владимира Войновича зародилась идея романа «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина». Когда он был уже написан, его не разрешили публиковать, но его распространяли в самиздате. Позднее роман попал за границу и без согласия автора его первая часть была опубликована в 1969 году в ФРГ, а вся книга в 1975 году во Франции.
Как и все другие предшественники по квартире, Владимир Войнович встал в очередь на улучшение жилищных условий. Необходимость выполнения этой его просьбы объективно подтверждалась тем обстоятельством, что у него с женой ожидалось пополнение в семье. На одном из этапов движения этой очереди Владимиру Войновичу была предложена двухкомнатная квартира в том же подъезде на этаже, где мы жили. Он мог бы стать нашим близким соседом, но уступил свою очередь некому Павлу Липатову – сыну жены писателя Евгения Воробьева, рождённому в её предыдущем браке. Соглашаясь на это, Владимиром Войновичем было поставлено категорическое условие, согласно которому следующая освободившаяся квартира обязательно должна будет предоставлена только ему.
Такой момент наконец-то наступил, когда поэт Андрей Клёнов (он же Арон Купершток) уехал на постоянное место жительства в Израиль. Он жил в просторной двухкомнатной квартире с двумя балконами, расположенными на противоположных сторонах здания. Это был именно тот вариант, ради которого Владимир Войнович ранее уступил свою очередь другому претенденту. Однако в части реализации своих планов у него возникло неожиданное препятствие. На одну из комнат в этой квартире стал претендовать важный партийный функционер Сергей Иванько. У него вдруг возникло желание расширить своё жильё ещё на одну комнату, тем более, что его квартира оказалась по соседству с освободившейся. Он стал использовать всё свое влияние, чтобы претворить свое намерение в жизнь. Владимир Войнович, несмотря на сильное давление правления ЖСК и партийно-писательской номенклатуры, наотрез отказался уступить своё право на вожделенную освободившуюся квартиру. В этой неравной борьбе возникали весьма сложные и трудно преодолимые коллизии, которые подробно изложены в документальной повести «Иванькиада». У этой истории оказался счастливый конец. Общее собрание членов ЖСК решило это противостояние путём голосования в пользу Владимира Войновича.
Тем не менее испорченные отношения с властями стали ещё больше усугубляться из-за неуступчивости писателя в части подчинения стандартам партийной идеологии. Дело дошло до того, что Владимир Войнович был лишён советского гражданства и вынужден был поселиться в ФРГ в 1981 году. Там были написаны роман «Москва 2042» и повесть «Шапка».
В 1991 году Владимиру Войновичу было восстановлено российское гражданство и предоставлена квартира Москве, но уже в другом доме. Он несколько раз приезжал в Россию в связи с экранизацией фильмов по его произведениям. Во время одной из таких поездок он посетил вместе с дочкой наш двор, чтобы показать ей дом, в котором она родилась. Дочка разговаривала по-русски с очень сильным акцентом. Москва не произвела на неё благоприятное впечатление. Она заявила, что не хочет жить в России. После смерти жены в 2004 году Владимир Войнович переехал жить в Москву. Дочка осталась в Германии.
Этажом ниже Владимира Войновича находилась трёхкомнатная квартира, в которой жил с супругой писатель Александр Иосифович Дейч. Это был один из самых замечательных людей, с которым мне посчастливилось быть знакомым. Его предком был специалист по фарфору из швейцарского города Берн Иосиф Дайч, который был приглашен Петром Первым для построения фарфорового завода в России. Его потомки оставались жить в России, сохраняя при этом еврейскую идентичность. Об этом наглядно свидетельствует запись в киевской синагоге о рождении и обрезании Александра Дайча 1 мая 1893 года. Впоследствии Александр Иосифович предпочёл использовать фамилию Дейч вместо Дайч.
Когда мы переехали жить в наш дом, ему было 64 года. В то время он почти ослеп, но благодаря заботе и помощи своей преданной супруги Евгении Кузьминичны Малкиной, которая была младше его на 25 лет, продолжал активно жить и работать, издавать статьи и книги, встречаться с людьми, ездить в разные города и даже страны. В числе его выдающихся знакомых, с которыми он в своё время поддерживал контакты были Марк Шагал, Бертольд Брехт, Бернард Шоу, Лион Фехтвангер, Кнут Гамсун, Макс Рейнхардтом. Анна Зегерс и многие другие.
Александр Иосифович Дейч обладал феноменальной памятью. Он мог цитировать целые большие отрывки литературных произведений. Можно было поражаться его способностью вести очень содержательные разговоры практически на любые темы, особенно связанные с литературой и искусством, а также помогать своими советами, чтобы находить решения по разным жизненным проблемам и ситуациям, возникшим у его знакомых.
Блестящее знание английского, немецкого, французского и испанского языков позволяло Александру Дейчу делать переводы Сервантеса, Гейне, Оскара Уайльда, Бернарда Шоу Рильке, Демеля и многих других. Его связывала близкое знакомство с Анатолием Луначарским, с которым в соавторстве были сделаны переводы Гезенклевера.
Александр Дейч работал не только в жанре литературного перевода. Он известен также как литературовед, литературный и театральный критик и биограф. После войны Александр Дейч заведовал отделом литератур народов СССР в издательстве Гослитиздат. Благодаря его инициативе были изданы произведения литовского классика Донелайтиса, эстонского поэта Барбаруса, армянских поэтов Исаакяна и Тарьяна, азербайджанского классика Вагифа, произведения писателей Средней Азии. Вот почему во всех этих республиках помнят заслуги Александра Иосифовича, заключающиеся в том, что о творчестве этих писателей могли узнать русскоязычные читатели и по достоинству оценить их.
Как биограф Александр Дейч был особенно хорошо известен благодаря своим работам о Генрихе Гейне. На протяжении многих лет большой известностью пользовалась его книга об этом поэте под названием «Гарри из Дюссельдорфа», которая неоднократно переиздавалась в СССР и других странах. Примечательно, когда в 1933 году была основана литературная серия «Жизнь замечательных людей», А.М. Горький для первого её издания выбрал именно эту книгу о жизни и творчестве Генриха Гейне.
Особенно следует отметить замечательные человеческие качества Александра Иосифовича. Он не делил своих знакомых на полезных и бесполезных и всегда готов был в случае необходимости всем им прийти на помощь. Ему были свойственны отзывчивость, безмерная доброта и доброжелательность. Всё это сочеталось с высокими образованностью, культурой и интеллектом. Он был очень открытым и искреннем человеком. Мы до переезда в дом раньше не были знакомы с семьей Дейча. Тем не менее достаточно быстро установились с ней замечательные добрососедские отношении, которые продолжались на протяжении всей жизни как самого писателя, так и его супруги. Всё это помогло достаточно быстро преодолеть атмосферу отчуждения, с которой наша семья столкнулась в начале проживания в доме.
Другой столь же яркой и многогранной личностью был Лев Адольфович Озеров (при рождении Лев Айзикович Гольдберг). Он переводил произведения литовских и украинских авторов. Вместе с тем плодотворно работал в жанрах поэзии, а также как литературный критик и литературовед. Был замечательным рассказчиком и оратором. Его очень содержательные лекции охотно посещали не только студенты Литинститута, где он занимал должность профессора, но и слушатели различных семинаров для любителей литературы.
Семья Льва Озерова, как и наша, была достаточно многочисленной, что было необычным для нашего подъезда. Она состояла из его жены Маргариты Львовны, дочери Елены, их малолетнего родственника Саши Граника, который был сиротой, и Озеровы были его опекунами, а также матери Льва Адольфовича, которую звали Софья Григорьевна Гольдберг. До сих пор точно не понимаю, как это могло произойти в нашем доме, но первоначально семья Озеровых в составе четырёх человек занимала одну небольшую двухкомнатную квартиру, а Софье Григорьевне была предоставлена одна из комнат в соседней квартире. Там же в другой комнате проживал совершенно чужой ей человек – писатель Георгий Мунблит, который в ту пору не имел семьи и в силу отсутствия другого места проживания вынуждён был согласиться на такой вариант. Кухня и санузел были у них общие. Таким образом, возникла совершенно необычная ситуация, когда в кооперативном доме существовала коммунальная квартира. Когда Софья Григорьевна умерла, то возникла спорная ситуация. На комнату своей матери как наследник претендовал Лев Адольфович. Она ему была необходима, чтобы присоединить к своей квартире и таким образом расселить там свою многочисленную семью. Вопреки этому писатель Георгий Мунблит считал, что квартира полностью должна быть предоставлена ему. Назрел конфликт интересов, который мог разрешиться только путём голосования на общем собрании членов ЖСК. Однако все проблемы удалось преодолеть без болезненного решения этой спорной ситуации. В скором времени освободилась трёхкомнатная квартира в нашем же подъезде, и она была предоставлена Георгию Мунблиту. Это случилось весьма своевременно, так как к тому моменту он женился на женщине с сыном от другого брака, и они уже ожидали рождения своего собственного ребенка. А для Льва Адольфовича Озерова появилась реальная возможность объединить две соседние квартиры, что он и сделал.
Моя мама быстро после переезда в дом подружилась с Маргаритой Львовной и Софьей Григорьевной, а я с моим сверстником Сашей Граником. Лев Адольфович Озеров в совершенстве знал язык идиш и переводил стихи Самуила Галкина и других еврейских поэтов. Он хорошо знал еврейскую литературу на языке идиш и нередко это служило предметом её обсуждения с моим отцом. Случалось так, что когда у нас собирались гости и мы приглашали присоединиться к ним также Льва Адольфовича, то он нередко приходил со своей скрипкой и играл для нас. Он был большим любителем классической музыки. Это увлечение сказалось также и на том, что его дочь Елена выбрала для себя профессию музыканта и много лет проработала хормейстером детской группы Большого театра. Внучка Аня тоже собиралась стать музыкантом, проходила обучение в Московской консерватории, но неожиданно для всех так и не сдав заключительные экзамены после крещения ушла послушницей в монастырь. Под её влиянием православие приняла и её мать Елена. Они обратились к Льву Адольфовичу с предложением последовать их примеру, но получили решительный отказ. Он сказал им: «Я родился евреем, евреем и умру».
Писатель Георгий Николаевич Мунблит родился в Цюрихе. Свидетельством об его рождении служила выписка из синагоги Цюриха о рождении и обрезании. Георгий Мунблит работал в разных жанрах: прозе, критики и как киносценарист. Лично мне он запомнился как автор сценария фильма «Антон Иванович сердится» режиссёра Александра Ивановского с участием Людмилы Целиковской. Этот фильм мне был памятен ещё и тем, что вокальную часть его озвучивала замечательная певица Дебора Пантофель-Нечецкая. В своё время она считалась лучшей исполнительницей романса А. Алябьева «Соловей». Её в одной из своих басен упоминает Сергей Михалков. Начинается она словами: «Залился соловей Пантофелью-Нечецкой...» Дебора Пантофель-Нечецкая была также замечательной исполнительницей еврейских народных песен и с ней были дружны мои родители.
Лидия Григорьевна Бать, как и Георгий Мунблит, тоже проживала в нашем подъезде. Она была двоюродной сестрой А. Дейча. Многие её книги были посвящены биографиям разных известных писателей. Наша семья дружила с Лидией Григорьевной и её супругом Самуилом Ефимовичем Мотолянским. Это была бездетная супружеская пара уже преклонных лет. Лидия Григорьевна нередко обращалась ко мне с просьбой помочь в каких-то бытовых вопросах. Я всегда на них охотно откликался. Со временем мне стало известно, что эта милая старушка в молодости оказалась роковой женщиной. Из-за супружеской измены застрелился её первый муж.
Борис Самойлович Ямпольский прожил достаточно короткую жизнь. Он остался в моей памяти как очень трагическая личность и один из самых загадочных писателей из всех, кого мне довелось знать. Последние годы его жизни прошли в нашем доме. Его квартира находилась в нашем подъезде и на нашем этаже. Это позволило мне значительно больше других видеть, каким он был в реальной жизни. Поражала его замкнутость и нелюдимость. Борис Ямпольский жил один, семьи у него не было. Он тщательно избегал общения с другими людьми. Для того, чтобы меньше встречаться с соседями, он не пользовался лифтом и поднимался всегда по лестнице. Старался незамеченным проскочить через общее пространство и закрыться в своей квартире. Это казалось очень нетипичным для человека его профессии. Писатели обычно ищут сюжеты своих произведений в общении с другими людьми. Возможно, таких впечатлений уже накопились у него очень много в предыдущем периоде жизни.
Единственным человеком в доме, с кем он общался, был писатель Илья Константиновский. Позднее выяснилось, что Борис Ямпольский встречался также и с Василием Гроссманом, жившим в одном из соседних домов. Об этом он написал воспоминания под названием «Последняя встреча с Василием Гроссманом». Они были посмертно напечатаны в 2012 году журнале «Континент» №1. Если судить по опубликованным при жизни автора произведениям, то в творческом плане он почти ничем не выделялся в массе своих коллег и выглядел как заурядный советский писатель своего поколения. Как-то раз после общения моего отца с Ильей Константиновским было очень удивительно узнать о том, что тот считает Бориса Ямпольского одной из самых масштабных личностей во всей советской литературе. Ушёл он из жизни в возрасте 59 лет так же незаметно, как и жил. Мы узнали об его смерти только тогда, когда в этой квартире поселился сын поэта Якова Хелемского Александр, человек достаточно коммуникабельный, не в пример Борису Ямпольскому.
Многое относительно его личности прояснилось уже в период перестройки. Один за другим стали публиковаться произведения Бориса Ямпольского, которые он писал «в стол». Из них всем стало ясно, что они были очень значимыми по своему уровню и содержанию. Если бы возникли попытки опубликовать их при жизни писателя, то он, безусловно, вошел бы в число основных диссидентов страны. Борис Ямпольский, видимо, понимал и очень опасался этого. Он не держал свои написанные произведения дома и прятал их у разных людей, которых считал надёжными. Существовала и другая весьма веская причина так поступать. Он был смертельно болен и знал, что дни его жизни сочтены. По сведениям известного критика и литературоведа Ариадны Громовой не все произведения писателя, о которых известно, что они существовали, нашлись после его ухода из жизни.
Наиболее значительной посмертной публикацией Бориса Ямпольского, стал роман «Арбат, режимная улица», который напечатан в 1988 году под более нейтральным названием «Московская улица» в журнале «Знамя», №2 и №3. Позднее в 1997 году усилиями Ильи Константиновского в издательстве «Варгис» был издан сборник произведений Бориса Ямпольского под общим названием «Арбат – режимная улица». В него вошла также неоконченная повесть под названием «Явка обязательна». В ней рассказывается об одном главных изобретений сталинской системы – общих собраниях. Они должны быть очень хорошо памятны людям, жившим в советское время. Благодаря этим публикациям, о писателе, наконец, заслуженно заговорили как об выдающемся литераторе советского периода. Сейчас, к сожалению, его имя незаслуженно почти забыто.
Можно провести некоторые параллели между творчеством Бориса Ямпольского и известным писателе также еврейского происхождения Анатолии Рыбакове (при рождении Аронов). Тот тоже начал свой роман «Дети Арбата» примерно в то же время, что и Борис Ямпольский и писал его тоже «в стол». Различие состоит в том, что Анатолий Рыбаков описывает события довоенного времени, а Борис Ямпольский рассказывает о послевоенном периоде. Их выбор Арбата является не случайным. Борис Ямпольский прямо называет её «режимной улицей». Причина заключается в том, что по ней очень часто проезжал кортеж Сталина. Вследствие этого она была предметом повышенного внимания со стороны служб безопасности страны. Жители этой улицы более других ощущали на себе тяжесть сталинского террора. В романе «Дети Арбата» имя главного героя обозначено как Саша Панкратов. Интересно, что в романе «Московская улица» главный герой назван почти неопределённым именем К. Здесь прослеживаются некоторые ассоциации с романом Франца Кафки «Процесс», в котором героем также является некий Йозеф К. Более того, в нём рассказывается об абсолютной беззащитности этого человека перед лицом бюрократической системы.
Несмотря на разоблачение культа личности Сталина, попытки отдельных писателей показать своим читателям всю вредоносную глубину его сущности, в какой-то момент в истории страны стали тщательно пресекаться властями. Первым в полной мере это ощутил на себе писатель Василий Гроссман. Его роман «Жизнь и судьба» не только не разрешали публиковать, но стали ещё жестко преследовать автора. В квартиру писателя ворвались сотрудники КГБ и произвели там тщательный обыск. Они изъяли экземпляры рукописи. все черновики к ней, копирки и даже ленту пишущей машинки. Их не остановило даже то, что в это время писатель был тяжело болен. Как рассказывала нам сотрудница персонала Центральной поликлиники Литфонда СССР Анна Наумовна Голодец, ей опытному
фронтовому врачу, которая лишилась ноги на войне, стоило очень больших усилий и умения, чтобы сохранить жизнь Василию Гроссману после визита нежданных гостей. В то же время, к счастью, случилось так, что третий «слепой» экземпляр романа «Жизнь и судьба» был дан на хранение другу его автора – писателю Семёну Липкину, причём об этом больше никто не знал. Возможно, Александр Рыбаков, как и Борис Ямпольский, имея информацию о печальных событиях, связанных с их коллегой, стали проявлять повышенную осторожность. Они работали над своими произведениями о сталинском терроре без огласки об этом и писали их в «стол».
Готовя эти строки, я задался вопросам, как эти произведения воспринимаются сейчас по прошествии почти 20 лет, и начал перечитывать их. «Дети Арбата», не умаляя достоинств этого произведения, показались лично мне (не филологу по специальности, а как простому читателю), сегодня больше чтивом, а «Арбат, режимная улица» в их сравнении очень добротной и качественной литературой.
Можно и дальше продолжить параллели между Анатолием Рыбаковым и Борисом Ямпольским. Это касается вопроса их еврейской идентичности. И тот, и другой написали свои произведения, касающиеся еврейской тематики. Разница заключается в том, что роман Анатолия Рыбакова «Тяжёлый песок» был опубликован большим тиражом в 1978 году и в 2008 году был экранизирован. В нём рассказывается о жизни еврейской семьи Рахленко из провинциального городка Сновск в Украине перед войной и в период фашисткой оккупации.
Автобиографическая повесть Бориса Ямпольского «Мальчик с Голубиной улицы» была опубликована ещё при жизни её автора в 1959 году в издательстве «Советский писатель». Она насыщена тоже еврейской тематикой. В ней содержится рассказ о пасхальном Седере, дается описание хедера и еврейского погрома. Последняя из написанных им повестей «Табор» в России не была опубликована. Она является выражением национального пробуждения в ассимилированной среде советских евреев после победы Израиля в Шестидневной войне. В нашей стране она мало известна, но была переведена на многие иностранные языки.
Как сообщалось ранее, после смерти Бориса Ямпольского в его квартире поселился после своей женитьбы Александр Хелемкий – сын известного поэта Якова Хелемского, который также был жителем нашего дома. Он не последовал примеру отца в выборе профессии. Александр ещё в детстве проявлял большие способности к математике и со временем стал одним из ведущих профессоров механико-математического факультета МГУ. Он автор множества известных монографий по математике, но воспитание в семье писателя тоже не прошло даром. Александр Хелемский издал несколько книг, связанных с историей Великобритании.
В бывшей квартире Бориса Ямпольского Александр Хелемский прожил недолго. Его брак распался, и он переехал жил в другой писательский дом, расположенный неподалеку. Вместо него в квартире поселился известный писатель Бенедикт Сарнов.
С Бенедиктом Михайловичем Сарновым мне довелось общаться в разное время и при разных обстоятельствах. Это был очень яркий человек, замечательный собеседник. С ним можно было разговаривать на любые темы, в большинстве из которых он проявлял немалую осведомленность. Всегда я поражался глубиной его суждений, ясностью и четкостью изложения мыслей, большому остроумию.
Свою наибольшую известность он получил в годы перестройки. Много статей посвятил злободневным вопросам национальной нетерпимости и, в частности проявлениям антисемитизма. Его очень острые статьи ясно и точно раскрывали проблемы того времени. Оказалось, что он был последним живым писателем из того поколения советских литераторов, которые проживали в нашем доме. С его уходом из жизни по существу закончилась история советских писателей ЖСК «Московский писатель».
В нашем подъезде Бенедикт Михайлович Сарнов находился всего несколько лет. Когда в доме в другом подъезде освободилась более просторная квартира, он переехал туда жить. Вновь освободившаяся квартира в порядке улучшения жилищных условий была предоставлена как дополнительная писателю Александру Шарову. Со временем его семья существенно разрослась. Сын Владимир женился, родились внуки. Небольшая трёхкомнатная квартира стала тесной для них. Подобная ситуация стала складываться и для многих других семей в нашем доме. Приобретение второй квартиры представлялось естественным выходом из сложившегося положения.
Александр Израилевич Шаров (при рождении Шера Израилевич Нюренберг), как и многие другие писатели нашего дома, во время войны был военным корреспондентом. Писал для детей сказки. Многие из них были экранизированы. Сочинял также фантастические рассказы и повести. Весьма интересной была его книга «Волшебники приходят к людям» об истории литературной сказки.
Он жил в нашем подъезде с начала заселения дома, поэтому я часто его там встречал. Возможно, что так получалось случайно, но я никогда не видел его трезвым. Где-то прочитал, что он был собутыльником Василия Гроссмана, который жил неподалеку.
Произведения Александра Шарова были очень интересными, поучительными и на них воспитывалось много поколений детей. Моя мама дружила с его женой Анной Михайловной Ливановой, которая была автором книг о жизни учёных. Мне довелось взаимодействовать по работе с её первым мужем – известным учёным-физиком, профессором Марком Ефремовичем Жаботинским, который заведовал отделом в ИРЭ АН СССР, руководимом академиком В.А. Котельниковым. Интересно такое совпадение, что его второй женой стала тоже писательница Ирэн Радунская, которая, как и Анна Михайловна, писала книги о жизни ученых.
В детстве я дружил с сыном Шаровых Володей, которого мы почему-то называли Гулей. Впоследствии Володя Шаров (для которого псевдоним отца по примеру многих других писательских детей превратился в его фамилию) тоже стал известным писателем, лауреатом премии «Русского Букера». Последние годы своей жизни он провёл в той самой квартире на нашем этаже, в которой раньше жили Б. Ямпольский, а затем А. Хелемский и Б. Сарнов. Сейчас там живёт его вдова. Это одна из немногих квартир в доме, в которых жили и продолжают жить представили семей писателей, поселивших в самом начале существования ЖСК.
Пожалуй, самым именитым писателем в нашем подъезде был Юрий Маркович Нагибин. Он поселился в нём одним из первых и занимал одну из шести самых маленьких в доме трёхкомнатных квартир. Причиной переезда сюда стал его третий по счёту развод и ему требовалось новое место жительства. Здесь начиналась его новая личная жизнь.
Юрий Маркович Нагибин бесспорно внёс очень весомый вклад в развитие русской советской литературы, хотя и сам он сознавал, что приходилось болезненно вписывать своё творчество в прокрустово ложе советской идеологии. О его жизни и творчестве имеется немало публикаций и поэтому нет смысла их здесь повторять. Он привык вести обеспеченную жизнь и поэтому, как отмечалось в его автобиографических материалах, не пренебрегал возможностью просто зарабатывать деньги. Этим он существенно отличался от Бориса Ямпольского, который основную часть своего творческого времени тратил на создание произведений, не предназначенных для скорых публикаций.
В 1960 году Юрий Нагибин в четвёртый раз вступил в брак. Его новой женой стала знаменитая поэтесса Белла Ахмадулина. Они почти всегда появлялись вместе, вели достаточно разгульную жизнь, участвовали в разных тусовках. Весьма часто случалось видеть их возвращающихся домой в нетрезвом состоянии. Чувствовалось, что в их отношениях нет лидера, который был способен формировать правильный образ жизни. Каждый из них был также беспомощным в бытовых вопросах. Через восемь лет их брак распался.
Через не очень продолжительное время Юрий Нагибин в пятый раз женился на женщине из Ленинграда, которую звали Алла Дмитриевна. Из этого получился крепкий брачный союз, который продолжался до последних дней жизни писателя. Постоянно жить они стали не в Москве, а в дачном поселке «Советский писатель» в Красной Пахре на юге Московской области. В наш подъезд семья Нагибиных приезжала крайне редко.
В одном из своих интервью Алла Дмитриевна рассказала о своём желании, чтобы у них появилось потомство, однако Юрий Нагибин был против этого. Он ей сказал: «В этой стране я не хочу иметь детей». Он очень серьёзно относился к продолжению рода. В той стране, в которой Юрий Нагибин довелось жить, он не видел будущего для детей.
Юрий Нагибин лишился отца дворянского происхождения, которого расстреляли в 1920 году как белогвардейца, когда писатель только родился. Его воспитывал отчим Марк Яковлевич Левенталь, чье отчество было для него использовано. Писатель очень высоко ценил участие в своей жизни отчима и всегда отмечал это. Когда отчим был репрессирован в 1937 году, а Юрий Нагибин мог рассматриваться как сын «врага народа», но он и тогда не стал менять отчество, которое сохранил на всю жизнь. Более того, в своем романе «Тьма в конце туннеля» Нагибин утверждает: «Я знал, что мать у меня русская, а отец еврей». Это были слова, которые принадлежали полностью по рождению русскому человеку. Они в полной мере могут служить укором тем писателям еврейского происхождения, которые тщательно скрывали свою национальность.
Изабелла Ахатовна Ахмадулина (Белла Ахмадулина) после развода приобрела квартиру в нашем доме, только в другом подъезде. Она удочерила девочку из детского дома. Позднее у неё родилась собственная дочка. Осведомлённые жители нашего дома утверждали, что её биологическим отцом стал Эльдар – восемнадцатилетний сын поэта Кайсына Кулиева.
В 1974 году Белла Ахмадулина вышла замуж за театрального художника Бориса Мессерера. Их брачные отношения, как и у Юрия Нагибина, оказались крепкими и продолжались на протяжении всей оставшейся её жизни. Она переехала жить в квартиру к мужу, а дочки остались в нашем доме на попечении матери поэтессы и их няни.
Тамара Григорьевна Габбе (при рождении Габе) прожила всего 56 лет. Из них на наш дом и наш подъезд пришлось только три года. Вместе с Самуилом Маршаком она стояла у истоков советской детской литературы. Была переводчиком сказок на русский язык. Более всего известна своими работами в жанре детской драматургии. Наибольшую известность получили её пьесы «Город мастеров или Сказка о двух горбунах», «Хрустальный башмачок», «Авдотья Рязаночка» и «Дальнее следование». Большой интерес вызвали экранизации её произведений – фильмы «Город мастеров», «Кольца Альмазора» и «Оловянные кольца».
Невозможно не вспомнить и другого известного детского писателя Юрия Вячеславовича Сотника. На его рассказах о порой очень авантюрных советских детях, проявляющих большую изобретательность и чём-то напоминающих Тома Соейра, воспитывало не одно поколение советских детей. У него был сын Вова – наш неизменный товарищ по дворовым играм. По своему характеру и авантюрности он был очень похож на героев рассказов своего отца. Вова сам сконструировал и изготовил пистолет, выстрел из которого трагически оборвал его жизнь. Других детей в этой семье не было. После смерти сына супруги Сотники в результате квартирного обмена стали жить в нашем подъезде. Было хорошо заметно как после гибели Вовы быстро угасали их жизни.
Одна из злободневных тем, нашедших своё место в творчестве Бенедикта Сарнова, была посвящена псевдонимам писателей. У театрального критика Ефима Холодова настоящая фамилия была Меерович. Он стал одной из первых жертв борьбы с космополитизмом. Существует мнение, что причиной этого послужила критика пьесы Анатолия Софронова «В одном городе». Её автор не без оснований имел репутацию одного из главных погромщиков среди советских писателей и не скрывал свои антисемитские настроения. Анатолий Сафронов был одним из самых влиятельных секретарей Союза писателей СССР. Благодаря своему очень острому политическому чутью всегда знал, когда и как нужно воспользоваться сигналами идеологической пропаганды. Расплатой Ефиму Холодову за критику пьесы «В одном городе» стали хорошо организованные действия в рамках только что начавшейся компании против «безродных космополитов».
После её завершения Ефим Холодов долгое время работал в редколлегии журнала «Театр» и как научный сотрудник в Институте истории искусств. В 1981 году он утонул в Москве-реке. Ефим Холодов жил со своей семьей в нашем подъезде. Моя мама дружила с его женой. Их дочь Галина была моей одноклассницей, и я на протяжении всей её жизни я поддерживал с ней добрые отношения. По примеру своего отца она тоже стала театроведом и театральным критиком. Много лет работала в редакции журнала «Театр».
Поэт Виктор Аркадьевич Урин непродолжительное время жил в нашем подъезде. Как и другие писатели того поколения был участником войны. О его творчестве как поэта мне известно мало. Больше всего запомнился он своим эксцентрическим поведением. После путешествия на автомобиле «Победа» на Дальний Восток вернулся оттуда с орлом, которого привязывал к багажнику машины. За разведение у себя на квартире костра получил 15 суток ареста. Потом переехал жить в соседний дом. Известно, что он эмигрировал в США, где печатал свои стихи в эмигрантских изданиях.
Конечно, в подъезде в разное время жили и многие другие литераторы. Среди них можно назвать драматурга Исидора Штока – автора пьесы «Божественная комедия». Она была написана по мотивам серии юмористических рисунков Жана Эффеля. Пьеса «Божественная комедия» длительное время была в репертуаре кукольного театра под руководством Сергея Образцова. Кроме него, в подъезде жили театровед Александр Мацкин, детский писатель Алексей Дорохов, писательница Наталья Ильина, которая после многих лет жизни в эмиграции репатриировалась в Советский Союз, а также писатель Георгий Брянцев – автор романов о партизанах в годы Великой Отечественной войны. После своей смерти они не оставили заметного следа в истории литературы и теперь практически полностью забыты. Я помню также фамилии писателей Садовского и Апушкина, о которых сейчас вообще нет никакой сведений в современных источниках информации.
С уходом из жизни всех писателей, в разное время живших в доме, по существу закончилась история советской литературы. Сейчас здесь живут люди, совершенно не связанные с творческими специальностями. Большинство из них даже не знают и не интересуются, кто прежде жил в принадлежащих им квартирах и чем они были знамениты. О былой истории дома напоминают только несколько мемориальных досок, установленных на его стенах, и название – ЖСК «Московский писатель».
Геннадий Гордон
