Судьба свела меня с Юзом Герштейном, режиссёром документального и научно-популярного кино, думал возьму у него интервью. А получился «Амаркорд» («Io mi ricordo», «я помню» – с лёгкой руки Фредерико Феллини так стали называть фильмы-исповеди). Правда, вместо киноплёнки я использовал странички блокнота. Но запись вёл поэпизодно. Сам того не желая, у меня получилось «бумажное кино» – амаркорд на бумаге.

ЭПИЗОД «Умри, любимое дитя!»

– Я вырос в дикой нужде, – вспоминал Юз Герштейн, – но в такой красивой, как показывают в кино. Папа – портной-неудачник. Когда ему было 8 лет, его отдали к сапожнику. И там он целый год выносил горшки. А потом хозяин сказал, что из моего папы сапожник не получится. И папу перевели в подмастерья к портному. Тот был человеком добрым и чему-то папу учил. Потом папа вырос и каким-то образом стал красногвардейцем. А в результате «броска на города» оказался в Киеве. Там он познакомился с моей мамой, которая в те годы работала на табачной фабрике. И она, уж не знаю как, уговорила папу прервать этот «великий путь».

Меня мама рожала в тот день, когда в город входили деникинцы. Потом деникинцев выбили красные, красных выбили белые, белых выбили зелёные, а зелёных выбили радовцы... Но папу воевать мама больше не пускала. Она прятала его под периной. Однажды спрятала под ней и меня.

Впоследствии она рассказывала об этом столь живописно, что мне казалось, что я всё это видел своими глазами. И папу, и мамину руку на горле, когда я лежал под периной. И если бы я в ту минуту закричал, когда рядом рыскали петлюровцы в поисках «жидив», то мама придушила бы меня собственной рукой, чтобы мой крик не выдал папу.

Когда я вырос, спросил: «И тебе не было бы жалко меня задушить?» Она ответила, что они были молоды и думали, что ещё сумеют нарожать детей. А вот второго такого мужа она больше бы не имела.

Но в тот раз нашу семью портных не тронули. А если точнее, перелицовщиков. Отец был перелицовщиком, его брат – перелицовщиком. Потом мамина сестра вышла замуж за перелицовщика. Ещё менее удачливого, чем мой отец. И только одна из маминых сестер нарушила семейную традицию. Она вышла замуж за проводника. Это был интеллигент в нашей семье. У него была шикарная форма, и он был ужасным формалистом. Но его уважали – ведь он знал все порядки. А с ними и все станции, остановки, входы и выходы на любом вокзале. А мой папа был бедным портным. И, ко всем своим бедам, не знал русского языка.

Поэтому он отдал меня в еврейскую школу.

Я помню, как папа пытался стать нэпманом. И в 1923 году стал шить открыто. Обычно он прятался от фининспектора. Он вообще всю жизнь бегал от фининспектора и Гитлера. Но нэпманом так и не стал. Скорее всего он не смог отчитаться о своих доходах и расходах. И ему пришлось бежать из Киева в Москву.

ЭПИЗОД «Копейка – тебе, водка – мне»

Хозяин московской квартиры, в которой мы жили, давал мне деньги. Я бегал на угол и в ларьке покупал для него водку. За это он награждал меня копейкой. А копейка по тем временам – большие деньги. На неё можно было купить порцию мороженого.

И я опять мчался на угол и покупал мороженое. Сначала лизал брат, потом – я, и опять брат...  А хозяин квартиры пил с хозяйкой водку. Семья у них была потрясающая. Все умели чинить музыкальные инструменты, в основном – гармоники, балалайки, и мандолины. Помню и их детей. Двух парней и девку. Они тоже лихо играли и лихо пили. 

Папа надеялся, что в Москве мы заживём лучше. Но и здесь ему не обломилось. И через год мы вернулись обратно в Киев.

ЭПИЗОД «Школа – для богатых, талоны – для бедных»

Это было время голода. Всем выдавали карточки. Но к ним можно было ещё кое-что докупать. Мама вечером выходила из дому, занимала очередь, стояла всю ночь. В шесть утра я сменял её, она возвращалась домой, готовила нам завтрак, а потом возвращалась обратно в очередь. А мы с братом завтракали и шли в школу. И по дороге переступали через трупы. Это были крестьяне, которые бежали от голода в город, но сил им хватило только на то, чтобы добраться и умереть на мостовой.

Благодаря отцу мы пережили голод. Он работал на швейной фабрике и получал соевый паёк. А однажды принёс пригласительный билет на «Сто блюд из сои». A так как отец всю жизнь болел всяческими желудочными, почечными и прочими болезнями, то билет вручили мне.

На этой выставке сои мы должны были вначале прослушать лекцию, а уж потом отведать блюда. Я не мог дождаться, когда лектор закончит говорить. И едва тот умолк, набросился на все сто блюд. Потом три дня я проклинал пригласительный билет, выставку и все сто блюд, не говоря о самой сое.

В то время в школах Киева началась кампания помощи детям из неимущих семей. Школьникам выдавали талоны на обувь, на пальто, на рубашку, на шапку, на рукавицы. Но в еврейской школе, где я занимался, ничего этого не было. И я страшно захотел в другую школу. Настоящую – с талонами.

Один человек мне посоветовал: «А ты сходи в 45-ю. Это настоящая школа». Там занимались дети членов украинского правительства. А комсоргом был Андрющенко. И я обратился к нему с просьбой. Не знаю почему, но Андрющенко мне помог. Скорее всего он понял, что я тот самый бедный парень, на котором он во время этой кампании и сделает карьеру. Так и получилось. И к концу 10-го класса я имел всё. Но по талонам.

В то время началось строительство киевского ТЮЗа. Параллельно в подвалах репетировали спектакли, и на них собирались все, кому нужен был театр. Был и я – член драматургической студии Дворца пионеров. Помню, когда открывали ТЮЗ, как Постышев, член правительства, вручил мне ключи от театра.

Не знаю, смог бы я стать артистом или нет, но вдруг увлёкся макетированием. Правда, дома у меня инструментов не было. Только молоток и пила из картона. Но однажды, после просмотра пьесы Корнейчука «Гибель эскадры», я пришёл домой и смастерил опять-таки из картона, макет сцены. Как мне это удалось, до сих пор понять не могу. Сцена вращалась, броненосец превращался в кубрик – всё как в настоящем театре.

ЭПИЗОД «Макет семейной жизни»

В соседнем доме жила семья профессора Янкелевича. У него была красавица-дочь и сын, которого считали главным хулиганом нашей улицы. В их доме я проводил очень много времени. Папа и мама Янкелевичи считали, что я для их сына очень хороший пример, хоть и родом из бедной семьи. Я, по их мнению, учился, а он – нет. Но, честно говоря, я тоже не учился, а только читал.

Случилось так, что в семье Янкелевичей увидели мой макет. И тогда профессор позвонил своему знакомому, тот перезвонил другому знакомому, а другой – театральному художнику Морису Уманскому.

И Морис сказал: «Приводите».

Меня привели к Морису. Так я впервые попал в огромную мастерскую. Там были такие трубочки на шарнирах. Развернули – и мастерская превращалась в кабинет, спальню, кухню... Свернули – опять огромная мастерская.

Мне там так было хорошо. Мне там так понравилось... Я там задумал сделать макет декорации к спектаклю «Тиль Уленшпигель». И сделал.

На выставке детского творчества в Лондоне моя работа получила золотую медаль. Это дало мне основание нахально полагать, что я могу быть театральным художником. И я уже подумывал о том, чтобы поехать в другой город – нужного факультета в Киеве не было – и поступить на постановочный факультет. Но в это время заболевает мой папа. И помочь поехать в другой город уже некому.

И вот иду я грустный по Крещатику, вижу афишу: «Объявляется набор на операторский и инженерный факультеты института кинематографии». Сразу же решил зайти в институт, посмотреть, что и как. Там я встретил мужчину в очках с золотой оправой. Он поинтересовался, что я ищу. Я сказал, что пришёл по объявлению. Тогда он спрашивает: «А ты любишь кино?» И я ему ответил, что сказать «люблю» не могу – просто интересно. Вот театр: другое депо. У меня даже есть макеты. И вот тогда человек в очках, а он оказался директором института, предложил принести макеты. И некая учительница по истории искусств, как сейчас помню – по фамилии Шульженко, их оценит.

На следующий день я принёс макеты. Они понравились. И я был зачислен на операторский факультет.

Я совершенно не представлял себе, что это такое. Никогда до этого не был на съёмках и не держал камеру в руках. Более того, у меня даже фотоаппарата не было Единственное, что было у нас с братом, – это конёк. Причем один на двоих.

Я прозанимался в Киеве ровно год. Вскоре операторский факультет был расформировали, а его студенты – 13 человек – переведены в Москву, во ВГИК.

ЭПИЗОД «Белые» и «чёрные» в одной комнате»

Так я оказался вдалеке от папы с мамой.

В комнате общежития жили по четыре человека. Трое «белых» и один «чёрный». Это так мы говорили про самих себя. «Белыми» в нашей комнате были Миша Ваховский, Адриан Захаров и я. Миша был очень белым – его отец был директором киевского гастронома. А мы с Адрианом тоже «белые», но не порознь, а вместе Адриан был уже взрослым человеком, женатым. И мы договорились, что один месяц я распоряжаюсь нашими стипендиями и планирую, как нам жить, а второй месяц – он.

Перед самой защитой нас вызвали в военкомат. Мне выдали белый билет. А ребятам – повестки. И только мы защитились – на следующий день моих друзей призвали.

Адриан был пулемётчиком и погиб под Одессой, а Миша – в первый же месяц войны – под Киевом.

ЭПИЗОД «После яичницы с салом – война»

В Кривом Роге мы снимали фильм о шахтёре-ударнике Алексее. Всю ночь снимали под землей. А когда закончили, поднялись из шахты – и Алексей устроил нам жуткую попойку: выпивка и огромная сковородка яичницы с салом.

Наевшись и напившись, мы пришли в гостиницу и легли спать. Когда я проснулся и подошёл к окну, то увидел, что на улице все куда-то бегут. Я этому не придал значения. Умылся, оделся. Затем встали мои коллеги. Мы позавтракали. А на улице все бегут куда-то. Мы закричали из окна:

«Куда бежите?» Отвечают: «Война началась».

ЭПИЗОД «Вы будете снимать фашистов»

Мы немедленно вернулись в Киев. Оттуда нас сразу же отправили в Харьков. Там был наш корпункт, в котором не осталось ни одного ассистента оператора. Их всех призвали.

Только мы туда приехали, вслед за нами – вся киевская киностудия.

Это было уже где-то в июле, а в сентябре войска оставляют город. И директор вызывает Мишу Гольдбрихта и меня – и говорит: «Вы должны остаться в Харькове. Надо заснять момент, когда немцы входят в город». Выдал нам камеру, плёнку, штатив... И мы, два еврея-дурака, остались. Но, славу Богу, через некоторое время поняли, что надо рвать когти. Но мы ведь советские люди. Не можем бросить государственное имущество. И я, узнав, где находится киногруппа Западного фронта – а дислоцировалась она под Курском, взвалил на себя 12-килограммовую камеру, штатив, рюкзак с трусами и синим костюмом (по талонам) и пошёл туда пешком. Жаль, носки не захватил. Вместо них приспособил бинты. Перевязывал ими ноги – получалось так красиво! Потом каждый вечер стирал, развешивал, где придётся. Наутро опять мастерил из бинтов носки – и в дорогу.

ЭПИЗОД «Добровольцы – лишние люди»

Я всё-таки нашёл киногруппу. Пристал к ней и не хотел уходить. Потому что впервые в жизни начал нормально кушать. Тогда гнали рядом с нами стада. Любой чабан с удовольствием отдавал бойцам под расписку своё малое или большое стадо. А нам много и не нужно было. Мы брали под расписку кабана.

Каждый день.

У нас был пожилой шофер. Он всё умел делать: и коптить, и колоть, и варить. Но потом шофёр решил, что кабана колоть должны все по очереди. В том числе и я.

Вспоминаю своего кабана. Бедное животное!

Что я с ним сделал! Шофёру пришлось его добивать. 

Но сытная жизнь длилась недолго.

Однажды приехал ревизор из штаба фронта. Проверил положение дел в отступающей армии, выявил недостатки. Недостатком был я – ассистент с белым билетом. Я стал доказывать: я – доброволец. Но вмешалось командование: «Все студии без ассистентов. Вам предписано ехать в ЦОКС - Центральную объединенную киностудию (Мосфильм – Ленфильм)». Делать нечего.

Где размещается ЦОКС – не знаю. Где мои родители – не знаю. А я и не в армии, и не в киногруппе. Просто сирота. И у него – этого сироты – украли ещё и аттестат. А это талоны на питание и хлебные карточки. И куда бы я ни приходил, к какому бы коменданту ни обращался – никто не верил, что у меня украли карточки. Изредка, правда, давали талон на суп – и не больше.

Я начал пухнуть от голода.

ЭПИЗОД «Женщина в оренбургском платке в городе Актюбинск»

Ехал я, ехал и никак не мог доехать. Однажды пересел в поезд, где какой-то милиционер вёз на доследование уголовника. А у уголовника – сидор – мешок. А в мешке шмат сала и булка.

Мы с милиционером подружились. И вдвоём ждём, когда уголовник проголодается. Подошло время. Тот стал развязывать свой сидор, предлагать конвоиру еду, но милиционер за меня вступился: «Это мой друг, угости и его». Уголовник согласился.

Честно говоря, я думал, что уголовника будут везти долго. Но на ближайшей станции уголовник и милиционер сошли. А я пересел в другой поезд, где были вши, грязь. Везут еврейских детей из Польши. Есть им нечего, и на каждой станции из поезда выносят трупы.

Вши ползали уже и по мне. Я весь опух от голода. И решил: «В Актюбинске сойду. Пойду к хлебному магазину и у какой-нибудь старушки вырву хлеб и побегу. Пока ещё могу двигаться».

Холодно. Спрашивать, где тут хлебный ларек, нехорошо, но я спросил. Иду туда. Вижу стоит длинная очередь женщин. Все в оренбургских платках. Такой был у моей мамы. У меня прямо сердце сжалось. Подхожу, вглядываюсь, у кого бы вырвать хлеб, когда они будут его получать. И вдруг почувствовал: седьмая в очереди – мама. Когда я позвал её, вшивый, небритый, она оглянулась и не узнала меня. Но, услышав слово «мама», упала в обморок.

В Актюбинске оказалась вся наша семья.

Папа работал в швейной мастерской местного НКВД и каждый день получал кастрюлю пшенной каши. И я отвёл на этой каше свою душу. Но за всем этим не забыл послать телеграмму в Куйбышев, где был наш главк, что аттестат мною утерян, денег никаких. Что делать?

Ответа всё нет и нет. А тут повестка, что моего брата и других 16-летних направляют на очистку снега, а оттуда – на Дальний Восток. Я и говорю: «Еду с тобой».

Так и сделал. Поехал на очистку снега. И даже стал там бригадиром. Но договорился с начальством, что мы с братом будем работать сверхурочно, а за это нас будут отпускать домой на субботу и воскресенье. И только мы приехали домой, как на столе телеграмма: «Вы назначены во вновь организуемую фрунзенскую киностудию».

Так я стал одним из основателей киргизской киностудии.

ЭПИЗОД «На мне тяжелый груз…»

Место под киностудию выделили замечательное. Подвал музыкального училища. Когда-то там была скульптурная мастерская. А теперь это была уборная. Всё, что есть, – загажено. Дело в том, что деревянные уборные давным-давно были разобраны на дрова. И студенты училища, и все жители окрестностей ходили в подвал справлять свою нужду.

Я приехал во Фрунзе ассистентом оператора. Потом стал оператором первой категории, затем режиссёром документального кино, режиссёром-оператором высшей категории, «Отличником культуры», «Отличником кинематографии».

Я не отличался большими диссидентскими наклонностями. Но всегда хотелось быть самим собой. Дважды мне это не удавалось. Я, сукин сын, сделал два фильма, которые, как тяжёлый груз, лежат на мне до сих пор.

Один фильм – антисектантский, второй – антимусульманский. Но с сектантами было более пакостно. К фильму были прикреплены два майора. Оба полуграмотные люди, выпивохи, приятные товарищи. Но все равно: сукины дети. Каждый раз реквизировали библии. И тайком продавали. Честно говоря, и я попросил: «Продайте мне». Но они отвечали: «Да что ты! Ты свою получишь». Но обманули, не дали.

А фильм – об отце Филиппе. Был такой пятидесятник в Средней Азии. Он был хорошим организатором. Первым ввёл на собраниях пятидесятников магнитофон. Прокручивал разные записи: псалмы, песни, проповеди... Организовал передвижной ансамбль из парней и девушек.

Так вот, по замыслу отец Филипп был главным героем ленты. И должен был выступать перед камерой с речью, в которой призвал бы молодых не заниматься глупостями: верой, Богом, сектантством... Но сценарий – это сценарий. Ещё надо было уговорить отца Филиппа сняться.

И вот меня привели в тюрьму. И я, как режиссёр, стал его уламывать. Положение его было незавидное. Посадить за веру не могли – такой статьи в кодексе не было. Но ему стали шить мужеложество. Не знаю, было ли это на самом деле, но через меня ему пообещали, что, если он выступит, ему скостят пять лет.

Я уговорил его сняться в фильме. И он всё сказал, что требовали. И за это скостили срок, как обещали.

ЭПИЗОД «Оглянись, товарищ!»

Но приходит время делать свой главный фильм. До этого я делал воспевающие ленты.

А в году 1962-м мне показалось, что повеяло весной. И я начал готовиться к большой картине. Ещё не было сценария, ещё не было группы, только настрой и техническое решение – полиэкран. И ещё название: «Оглянись, товарищ».

Полиэкран мы выбрали для того, чтобы показать, как не совпадают наши помыслы и надежды с реальностью. Одновременно появлялись разные люди. Из прошлого и настоящего. Одни рассказывали, как обещали землю дехканам, а другие – что из этого получилось.

Был эпизод. Знаменитые кадры стройки Турксиба. Всадник пытается обогнать паровоз. А в этот же момент на экране преуспевающий киргизский функционер рассуждает о революции.

Полиэкран давал убедительный эффект.

Кстати, «Оглянись, товарищ!» был первым советским полиэкранным фильмом. Это уже потом наше техническое решение переняли другие и стали нас «перегонять»: по шесть, восемь экранов на одном.

Но мы – первые.

Приборов для реализации такого технического решения ещё не было. Пришлось всё придумывать самим.

Снимать каждого героя отдельно, а потом сводить все пленки воедино, на один экран. В том старом студийном подвале, с которого и начиналась киргизская киностудия. В фильме не было ни одной дикторской фразы. Только монологи героев и музыка композитора Людгарда Гедравичюса из Риги.

Уже в те годы в ней обыгрывалась мелодия «Наш паровоз, вперёд лети». Мелодия накладывалась на изображение паровоза. Только он никуда не летел, его все ремонтировали и ремонтировали.

Герои рассказывали жуткие вещи.

Чех – о том, как в Россию, по призыву Ленина, приехал из Чехии целый кооператив со своими локомобилями, станками, тракторами, машинами... И как их – чехов – пересажали. Считанные люди вернулись обратно. В том числе и он. Устроился на заводе.

И вот однажды должен был приехать Хрущёв. Начальство приказало навести порядок на территории завода, в том числе и в рабочем туалете. Прибыли ассенизаторские машины, стали выкачивать дерьмо и обнаружили, что выгребные ямы доверху забиты запоротыми деталями – вот куда их сбрасывали.

Был и монолог киргизки, доктора наук. Она рассказывала об одной киргизской школе. В ней было два преподавателя и столько же учеников, говорящих по-русски. Остальные объяснялись на своём родном языке. И вот в такой школе преподавание велось на русском.

ЭПИЗОД «Побег»

Фильм ещё не был сделан. Даже не дали свести звуковой и изобразительный ряд на одну плёнку. А уже было назначено заседание бюро ЦК КП Киргизии. Директор студии разрешил мне взять фильм домой. А сам пошёл на заседание бюро. И прямо из ЦК звонил мне домой и сообщал, как идёт обсуждение.

После выступления председателя КГБ и первого секретаря партии я понял, что дело плохо. Схватил десять коробок пленки, помчался в аэропорт и вылетел в Москву. С тех пор я был во Фрунзе только один раз. Приезжал прощаться перед отлётом в Израиль.

ЭПИЗОД «Вся королевская рать»

На просмотре фильма в Союзе кинематографистов были Ромм, Чухрай, Тарковский, Дербенёв, Райзман, Столпер, Кулиджанов, Караганов, Калатозов, Роман Кармен.

Первый раз я видел реакцию не «своих киргизцев», а чужих – «больших мастеров». Ромм попросил, чтобы я устроил просмотр в его объединении. Чухрай сказал, что надо устроить показ в его экспериментальной студии. Юткевич, который не был на просмотре, позвонил: «Где можно будет посмотреть картину?».

Желающих было много, и пришлось устраивать «индивидуальные» показы. На них собиралась вся Москва, ибо она уже полнилась слухами об этом фильме.

После просмотра, как водится, обсуждение. И все за нас. Но в ЦК Киргизии – ни в какую. Единственное, на что пошли, так это отменили приказ об увольнении тех, кто был причастен к фильму. Но было ликвидировано министерство кинематографии республики, сняли с работы директора киностудии, зам. главного редактора. Заодно всех исключили из партии.

После просмотров фильма в Москве десять лауреатов Ленинской премии писали Брежневу: мол, даже в сталинские времена так не расправлялись с людьми.

В партии многих восстановили, но мне дорога во Фрунзе уже была заказана.

В Москве же дела складывались следующим образом. Чухрай хочет меня взять к себе, Ромм – к себе. Но у меня нет московской прописки. И тогда Михаил Ромм и Марк Донской едут в городской отдел милиции. Но из этой затеи ничего не получилось. А в это время меня находит директор Леннаучфильма: «Пока тут решается вопрос, давай ко мне. Есть сценарий. Три года лежит – никто не берёт».

Поехал я в Ленинград, приступил к работе над картиной, а сам дал жене телеграмму: «Меняй квартиру на Ленинград».

ЭПИЗОД «Ещё одна попытка»

Этот фильм состоял из пяти новелл. И все о женщинах. Но так было заведено, что, кроме Госкино, ленты принимали «заинтересованные» организации. В частности, мой фильм о женщинах – Комитет советских женщин во главе с космонавткой Терешковой. Фильм ей так понравился, она так плакала... Но на обсуждении её тут же уговорили, что фильм нельзя принимать.

Одна из новелл была о чемпионах СССР по бальным танцам.

Только что они стали победителями на мировом первенстве. И вот наша героиня говорит с экрана, что победы не было бы, если бы ей не помогала бабушка, которая присматривала за её ребёнком.

На просмотре у Терешковой выступил какой-то чиновник и заявил, что в прошлом месяце за рубежом вышла книга «Социализм и бабушка», в которой говорится, что в СССР не смогли бы построить социализм, если бы не было бабушек. И «фильм льёт воду на их мельницу».

Новеллу про чемпионов выбросили.

Потом стали обсуждать следующую новеллу. В ней рассказывалось о женщине – председателе колхоза. У неё действительно был хороший колхоз. Теперь, зная, что такое кибуцы, я могу с уверенностью сказать, что эта женщина была толковым организатором.

Но... один из выступавших стал допытываться, кто утвердил её кандидатуру для съёмок фильма. Дело в том, что её муж, бывший чемпион СССР по боксу, был в плену и за это отсидел в наших лагерях десять лет.

Пролетела и вторая новелла.

Третья новелла была о женщине-дирижере Камилле Кольчинской. История съёмок этой новеллы сама по себе любопытна.

Камилла была вторым дирижером в Ярославле, но жила она в тесной комнатушке. И даже там занимала один уголок. Но снимать её надо было в хорошей обстановке – так заведено. И я ей об этом сказал. Тогда Камилла ответила, что у неё есть ключ от соседской квартиры. Соседи как раз уехали за границу.

И предложила пойти посмотреть, подходит ли обстановка. Мы поднялись, вошли в квартиру, и я увидел салон – такой, какой можно увидеть в Израиле. Большой и полукруглый, совершенно не советский диван. А вдоль него пластиковые джунгли. И пальмы, и листья, и огромные цветы – все из пластика.

Я говорю: «Камилла – это Америка». Она подтверждает: точно. Это квартира Арбатова. Он всё время между Союзом и Америкой курсирует.

Снимали мы Камиллу на фоне пальм. А концерт с ней играл Тихон Хренников.

Вот такая была женщина. Ей подчинялись оркестр – человек сто – и сам Тихон Хренников.

Эту новеллу не выбросили. Все поверили, что так живёт Камилла. Правда, пришлось доснимать начало. И я снял руки всех известных дирижёров мира. 

ЭПИЗОД «Я украла фильм»

Приезжаю в Израиль. Думаю, что мне делать. Советуют: иди к Колю. Он хозяин Герцлии. Языка у меня нет, но идиш, слава Богу, возвращается. Я, как заканчивались занятия в ульпане, выбегал на угол. Там лавочка, а в лавочке – старая еврейка. Вот с ней я и отводил душу на идиш. Так язык и вернулся.

Встретился я с Колем. Тот мне и говорит: всё, что ты рассказываешь, – интересно. Но я же ни одного твоего фильма не видел. Покажи хоть что-нибудь.

Прихожу я домой и рассказываю: дела неважные. Надо что-то показать, а показать нечего. Стали думать: может, кто-то приедет, может, попросить его захватить фильм. Но кого?

Через некоторое время раздается звонок:

– Это я – Камилла.

– Как? Что?

– Ой, ой, слава Богу, наконец-то я оставила эту ужасную страну.

– Камилла, а как вы будете здесь показываться?

– А я фильм привезла. Я его украла.

Дала мне фильм Камилла на два дня. Я его показал Колю. Тогда он сказал: «Вот теперь я вижу – ты можешь. Надо придумать, что ты будешь делать дальше». Но ничего так и не придумал.

ЭПИЗОД «Кто в кино-теплице живёт?»

Познакомился я с Борисом Мафциром. Работал он ассистентом режиссёра на учебной студии. Решили: надо что-то придумать. И придумали проект «теплицы», но не для себя, а для тех, кто приедет. Уже тогда я знал, что кинематографисты Чаплины подали заявление о выезде, Гриша Виницкий уже намыливается, режиссёр Изаксон складывает вещи...

Вот мы и предложили открыть теплицу для кинематографистов. В ней мы бы сами искали заказчиков. Заказчикам создание фильма обходилось бы процентов в 50 от сметной стоимости, а остальное давал бы Сохнут. Когда же прибыли кинематографисты, проект одобрили.

Заказчика на первый фильм нашли так.

Стали ездить по кибуцам, предлагать свои услуги. Однажды вместе с Мафциром оказались в кибуце, где внедрили капельное орошение. Сам кибуц очень хотел разрекламировать эту систему, а в будущем её и продавать. И откликнулся на наши предложения.

Фильм – крохотный. Но впоследствии оказалось, что он взял огромное количество призов. Его показывали в Союзе, Болгарии... Перевели на сорок языков мира.

Эти призы хранятся не у меня, хоть я и режиссёр фильма. Они хранятся на киностудии, на которой фильм был создан. А мне передали копии дипломов. Так, я думаю, лучше.

Но дело не в этом. Впервые после этого маленького фильма я почувствовал, что и от меня есть какая-то польза.

Вот и всё кино.

Ян Топоровский