Иерусалимские рассказы

...История его снимков поразительна. Его можно встретить не только на многих еврейских религиозных сайтах: он умудрился попасть даже на обложку книги католического священника, вышедшую в Италии, и главную страницу американского сайта погоды. Многие считают, что иерусалимскому фотохудожнику Михаилу Левиту удалось запечатлеть момент божественного присутствия над Стеной Плача.
И сам он, вспоминая ту съёмку, утверждает, что момент мистики, несомненно, присутствовал: летом в Иерусалиме не бывает облаков, а тут вдруг появились... Это продолжалось в течение считаных минут, после чего дымка рассеялась и облака мгновенно исчезли, как будто всё привиделось.
Его тянет к Стене Плача с того самого дня, как он оказался в Израиле, он и сам не может объяснить себе, почему, ведь он – человек нерелигиозный. «А что ты удивляешься? – сказал ему как-то один из друзей – Моше Гимеин, – ведь ты же Левит!»

На выставке Михаила Левита в Москве люди, никогда не бывавшие в Иерусалиме, плакали, глядя на его фотографии, снятые у Стены Плача. 
Серия снимков молящихся, которую он назвал «Это я, Господи, это я...» у многих вызывает комок в горле.
 – В Старом городе я постоянно снимаю молящихся людей, исповедующих разные религии, – говорит Михаил Левит. – Иудеев и православных снимать всегда интересно: они, когда молятся, исторгают слёзы, что-то выкрикивают, жестикулируют. Молящихся мусульман снимать не так интересно: они молятся молча, без эмоций и слёз, фотографии выходят статичными и однообразными.
– Дважды мне удалось снять Стену Плача, когда там никого не было, – продолжает Левит. – Это довольно большая редкость, потому что в любое время суток и при любой погоде там всегда кто-нибудь есть. Зрелище довольно жутковатое, ведь Стена Плача – самое посещаемое место в Старом городе, а тут – ни души. Причиной было то, что арабы бросали сверху камни. Такое у Стены Плача время от времени случается, и у полиции на этот счёт всё отработано: молящихся мгновенно эвакуируют в безопасную зону и место сразу пустеет...

Михаил Левит часто повторяет фразу: «Я репатриировался не в Израиль – в Иерусалим» не случайно. Впервые оказавшись в Старом городе вскоре после приезда, он гулял по его улочкам, безошибочно выбираясь из любых тупиков, как будто уже когда-то здесь уже жил.
Выставка Михаила Левита «Мой Иерусалим» побывала в Москве, Санкт-Петербурге, Киеве, Ташкенте, Алма-Ате, Баку, собрав множество восторженных отзывов.
– У меня одна главная тема – Иерусалим, – говорит Михаил Левит. – Я люблю этот город во всех проявлениях: в ночном больше мистицизма, таинственного, загадочного, дневной притягивает людскими лицами, своим бесконечным движением. В моём Иерусалиме, который я снимаю – нет противостояния и крови, и есть место для всех – иудеев, православных, католиков, мусульман. В мире и так слишком много тяжёлого и некрасивого, я не хочу, чтобы это было на моих снимках о Иерусалиме. Всё же я больше фотохудожник, чем репортер.

***

ПАМЯТИ МИШИ ЛЕВИТА (1944-2026) Есть взрослые с сердцем ребёнка, незамутненным взглядом на всё, что их окружает. Они способны творить настоящие чудеса. Например, разгонять тьму и добавлять в этот мир больше света.

Он говорил, что выбрал Иерусалим, а меня не покидало ощущение, что это Иерусалим его выбрал...

Ночные прогулки – Иерусалим

...Тёмную ночь любят разбойники, палачи и влюблённые, скажете вы и будете сто раз правы. А я добавлю: а также писатели – за точность и гениальную простоту ночных мыслей; художники – за резкость ночных теней и фантастические оттенки цветов; авантюристы – за обещание невероятных приключений – и тоже буду права.

Над Иерусалимом клубится туман, превращающий его холмы не то в острова, не то в гигантские, ярко освещённые корабли, которым суждено плыть по этой реке вечности ещё много-много веков.
Туман подкрадывается со всех сторон, обволакивает стёкла машины, выпадает мелкой капелью на её крыше, забирается за воротник, едва приоткроешь дверь. Его холодный вкус освежает губы.
Холодный иерусалимский воздух влажен и свеж; встречные машины редки; люди ушли в свои дома; витрины притушили огни; свет фонарей неярок, тени размыты; дверей в параллельный мир не существует: просто выйди за порог – и ты окажешься в нём.
Сосновая роща в Гило, оглашаемая днём шумом детворы и источающая по праздникам пряный запах шашлыка, ночью напоминает о днях сотворения мира: древние валуны, почти совсем ушедшие в землю, слегка фосфоресцируют под лунным светом; все опутано паутиной теней; ни звука, ни шороха; сосны, безмолвие, ночь. Но стоит сделать несколько десятков шагов вперёд, и пред тобой вдруг вырастает тёмная гора, освещаемая редкими огоньками, напоминающими царство троллей. В зыбком тумане огоньки чуть дрожат, создавая иллюзию перемещения – они то приближаются, то начинают вдруг отдаляться, лунный свет едва просвечивает из-под серых клочьев ночных облаков – по спине бежит холодок.
В царство троллей нет хода. Но резиденция их может вдруг приоткрыться случайно забредшему сюда ночному путнику, вызывая у него попеременно то чувство восторга, то чувство страха. Впереди – грубо навороченная из исполинских камней неприступная стена (в свете луны они приобретают то серебристый, то голубоватый оттенок). За камнями – грозно ощерившиеся колья навеса, напоминающие стволы орудий. А за навесом – золотой замок, переливающийся огнями. Он подобен празднику, чуду, ускользающему миражу. А куда ведет эта таинственная дверь в ночи, подсвеченная изнутри красным светом и обрамленная причудливым кружевом решетки?
О днях сотворения мира напоминает и эта – такая обыденная при дневном свете и такая таинственная в сиянии луны – роща агав в Емин Моше. Каждое растение словно увеличивается в размере, и уже не поймёшь, что перед тобой на самом деле: небольшой декоративный цветок или исполинский папоротник, исчезнувший миллионы лет назад.

Сумасшедшая иерусалимская ночь продолжает сводить с ума – всего несколько шагов влево и ты ступаешь на серебристую лунную тропу, которая бежит себе среди деревьев, и кажется, что нет ей конца. И ты не в силах отделаться от ощущения, что под твоими ногами лежит Млечный путь.
Совсем под утро иерусалимская ночь совершенно безмолвна – ни шороха, ни звука. Но в этот самый поздний (или самый ранний?) час ты можешь вдруг столкнуться с тем, что совершенно не имеет названия – с парой посеребренных луной полулюдей-полуптиц с развевающимися накидками; или подсмотреть, как старые оливы танцуют по ночам свой древний танец в лунном света, простирая к нему обрубки ветвей и умоляя Создателя продлить им жизнь (пройдёт немного времени, и в Гиват а-Матос понастроят шикарных вилл. Караванный городок отсюда уже убрали, а до старых олив, к счастью, ещё не добрались) ...
Ну, а где же приключения? Где авантюры? Где перестрелки, погони, скалящиеся черепа? – спросите вы. Поверьте, что все авантюры – лазание через заборы, прогулки по периметру древней стены в местах, где не водят экскурсии, – всё это меркнет перед волшебством таинственной иерусалимской ночи, когда двери в параллельный мир открываются вдруг сами по себе и исчезают с первыми лучами солнца.

Марш шофаров

…В Тадасе Доуйонисе есть редкая цельность. И она звучит в нём как чистый аккорд.

Сравнение не случайно. Мама Тадаса — оперная певица, отец – тромбонист симфонического оркестра. Он растёт в доме, где музыка и судьба – это одно целое. И всё же Тадас выбирает математику — науку точности, логики, строгих доказательств. Будто с самого начала в нём уживаются две силы. И если музыка будит в нём мир чувств, то математика учит не отступать от истины.

А потом в его жизнь входит память. Не своя — чужая, тяжёлая, вытесненная. Еврейская история Литвы. Книга Джобста Биттнера «Покрывало молчания» словно приподнимает край тяжёлой ткани, под которой прячется правда, и он уже не может от нее отвернуться. 

Тадас идёт теперь по Вильнюсу с ощущением, что город словно “говорит” с ним. Каждая улица, каждый двор для него теперь ещё и след чьей-то жизни, чьей-то молитвы, чьей-то гибели. Проходит несколько лет и о Тадасе начинают говорить так: “Его знают в Вильнюсе все, а он знает всё про еврейский Вильнюс». 

Казалось бы, литовец, христианин, человек без еврейских корней… он связывается с еврейскими общинами Литвы и Латвии, предлагает композиторам писать музыку на еврейские темы, приглашает музыкантов её исполнять, а в довершение всего устраивает в Рош-ха-Шана марш шофаристов на главной площади Вильнюса, на который приглашает президента Литвы — и президент приходит. 

Откуда в нём эта преданность — такая, какой порой не встретишь даже у тех, для кого эта история родная по крови? Возможно, от веры. От понимания, что антисемитизм безбожен. Но прежде всего — от внутреннего компаса, который не позволяет пройти мимо несправедливости, даже если она не затрагивает лично тебя и твоих близких.

Тадас — из тех людей, которые чинят разорванную ткань мира не громкими лозунгами, а незаметными поступками. Он строит мосты между культурами, религиями, поколениями. Он привозит литовскую молодёжь в Израиль – ведь только здесь они могут ощутить живую ткань того, что воспринималось прежде как чужая, абстрактная история. 

Бывают люди, которым Память доверяет себя. Потому что знает — они не предадут.

История Тадаса – это история о том, как звук становится памятью, а музыка – мостом между людьми, городами и судьбами.

…Все начинается с приглашения, полученного из Литвы. И вот уже муниципальный духовой оркестр Беэр-Шевы едет в Вильнюс на фестиваль «Шалом». Переполненные залы, израильтяне выступают на одной сцене с литовским государственным хором. Всем хочется продолжения праздника. Так что вскоре Тадас и его жена Элина оказываются в Израиле – гостят у своих новых друзей, посещают мемориал “Нова” на месте гибели израильтян 7 октября 2023 года.

И снова — Вильнюс. Здесь рождается «Танцевальная симфония из Северного Иерусалима» — музыка, танец и символы, через которые проживается вся еврейская история: от Синая до Панеряй*, от Храма до гетто, сквозь пепел — к надежде. Через страх и потери – к свету. Зрители выходят со слезами. Дипломаты говорят о долге и чувстве вины. Музыка становится уроком памяти — и для детей, и для взрослых.

На фестивале «Вильнюс Шалом» «Сюиту Анны Франк», посвящённую жертвам Холокоста и праведникам народов мира, исполняют музыканты из разных стран. И как кульминация — марш шофаров в Рош ха-Шана. Христиане и евреи, представители разных стран, звук множества шоферов возносится к небу с вильнюсских улиц как мольба о мире, о заложниках, о будущем. Как свидетельство того, что музыка способна донести правду, где слова бессильны. 

Это история о том, что и один человек способен вернуть городу, где в прошлом уничтожены сотни тысяч невинных людей, его голос.

*Панеряй (Понары) – место массового убийства евреев Вильнюса в годы Второй Мировой войны

Татьяна Леус