27 января – Международный день памяти жертв Холокоста

Перебирая свои краеведческие материалы, я увидела пожелтевший листок. Это были воспоминания Исаака Миндлина о трагической судьбе его семьи, о тяжёлой молодости. Я обрадовалась, потому что собирала материалы, касающиеся еврейской трагедии на шарковщинской земле.

Исаак приехал в Лужки вместе с сыном, которому он хотел показать родные места. Он не был на родине 40 лет. За это время здесь всё изменилось. В еврейских домах жили другие люди. Наверное, Цепелевичи посоветовали ему придти ко мне. Я не удивилась их приезду, потому что меня посещали разные люди: художники, барды, учёные, краеведы, журналисты.

И вот мы сидим с ними за ужином и Исаак с волнением рассказывает о судьбе своей семьи. Слёзами наполнены его глаза. Мне до боли была близка его трагедия, потому что я сама многое пережила в годы войны. Меня очень взволновала его история. Я обещала написать об услышанном статью в газету. На прощание Исаак Миндлин достал из кармана несколько листов бумаги и сказал, что здесь записана часть его воспоминаний.

Жил Исаак в городе Шахты, обещал мне писать…

Спасибо за хлопоты (Из воспоминаний Исаака Миндлина)

До войны мы жили в Лужках, на улице Мостовой. В середине тридцатых годов наш дом сгорел и два или три года мы жили у родственников по улице Германовичской. А перед самой войной переехали в недостроенный кирпичный дом. Он, скорее всего, сохранился и теперь. До начала войны наша семья насчитывала восемь человек. Отец – Миндлин Рафаил Залкович, 1895 года рождения, из Германовичей. Мама – София Зеликовна, 1899 года рождения. Сестры – Хана, Фейга, Соня. Братья – Песах-Лейб, Зелик, Исаак.

С началом войны евреям советовали уезжать в Среднюю Азию. Некоторые эту возможность использовали и в конце-концов остались живыми. Наша семья решила никуда не ехать. Во-первых, сохранились воспоминания в немцах в 1918 году – это были нормальные люди, во-вторых, отец пользовался большим авторитетом среди односельчан и был уверен, что никто его не тронет.

Однако на этот раз немцы были другие.

Кстати, были жители, чаще поляки, которые немцев встречали цветами.

С первых же недель прихода немцев в Лужки всех евреев насильно согнали в один район, выходить из этой зоны было запрещено. Каждый день евреев, кроме маленьких детей, под конвоем гоняли на работу. Их постоянно избивали.

Наш прежний дом был разграблен и односельчанами, и немцами. Родители правда успели, как мне после мама рассказывала, отдать на сохранение самому уважаемому человеку в местечке – батюшке, отрез на костюм и обручальные кольца. После он нам всё вернул. И мы были ему благодарны за то, что он смог это сохранить.

Через несколько месяцев немцы приступили к ликвидации евреев местечка. Незадолго до этого один знакомый нашей семьи сообщил про это и мы смогли убежать в лес.

Невозможно передать на словах то, что нам довелось пережить: голод, холод, постоянные облавы полиции. Поздней в лесу мы объединились с другими семьями. По очереди, когда стемнеет, взрослые ходили в ближайшие деревни просить что-нибудь из еды. Зачастую это заканчивалось трагически.

Так была схвачена моя старшая сестра Хана. Ей было 20 лет. Как нам рассказывали местные жители после войны, перед тем, как её расстрелять, над Ханой издевались. Между прочим, это были не немцы, а полицаи из местных жителей. К сожалению, не помню деревни, где это произошло. После войны мы с мамой перевезли Ханы останки и похоронили её на еврейском кладбище в Лужках.

Кто-то сделал гроб, кто-то дал коня. Помню, ехали мы улице Диснянской, потом повернули налево, до деревни было километров десять. На обратном пути нас, точнее гроб, обстреляли. Убить нас не представляло никаких трудностей. Скорее всего хотели испугать. После войны в лесах прятались многие бандиты из “самааховы”, кажется так их называли, которые верно служили немцам. После их переловили, кого-то расстреляли, кого-то посадили на большие сроки.

Несколько раз попадалась в руки полицаев и моя мама, но ей каким-то образом удавалось вырваться. Правда, вернулась без золотых зубов и вся избитая, исколотая штыками.

Припоминаю, такой случай. Однажды днём в одну деревню шли двое детей. По дороге их задержал ехавший на подводе житель Лужков и отвёз в немецкую комендатуру. Детей расстреляли. После войны по заявлению моей мамы подлеца судили в Полоцке. Дали ему 25 лет. Фамилия, по-моему, Метелица.

Через несколько лет, когда я уже учился в институте (1954-1955 гг.) мама написала мне письмо, в котором сообщила, что из Минска приезжали люди, позвали её в сельсовет, закрыли в комнате, положили на стол пистолет и сказали, если она не откажется от своих показаний, то больше не увидит сына. Несколько часов над ней издевались, в конце бандиты сами придумали какой-то текст и заставили маму подписать. Через некоторое время убийца был уже на свободе.

Конечно, через шестьдесят лет после тех событий, тяжело всё это вспоминать.

…Оставаться под постоянными угрозами голодными, совсем плохо одетыми становилось все более и более невыносимым. Пошли какие-то слухи, будто необходимо всем евреям собраться в Глубоком. Выхода не было. Пошли добровольно на смерть.

Закрыли нас в гетто. Каким я его помню с тех пор? Но территории старые дома, всё огороженно высоким забором с колючей проволокой, вышки, охраники, собаки…

Все евреи обязаны были пришить жёлтые звёзды на одежду на груди и на спине. Постоянные издевательства, расстрел за любой проступок: за попытку поднять брошенный кусочек хлеба во время конвойного марша на работу или с работы.

И вот полошёл конец. Мне кажется, что во время уничтожения гетто, был пожар, люди бросались на ограждения, гибли под электрическим током, кругом была стрельба. При таких обстоятельствах мне с мамой всё же удалось вырваться. После войны мама мне часто показывала следы от моих зубов на её руках – так я хотел вырваться. Это было, как позднее установлено в 1943 году.

Продолжительное время мы прятались в лесу. Наконец нашли партизан. С ними прошли по дорогам войны, но остались живы. Братья Песах-Лейб и Зелик как-то вырвались из Глубокского гетто, и подались в сторону Лужков, надеясь найти убежище у знакомых на хуторах. Их в лесу увидели местные мужики и сдали немцам. Братьев расстреляли. Когда была освобождена наша местность, я с мамой вернулись в Лужки. На счастье наш дом уцелел. Были выбиты окна, вещи разграблены, но крыша была.

Хорошие люди помогли картошкой, хлебом. Дом понемногу отремонтировали. Мама София Зеликовна решили покарать виновных в гибели семьи. Здесь и начались наши беды. Свояки арестованных потребовали, чтобы мама забрала заявление. Она не забирала. И наша жизнь превратилась в ад. По ночам в дом бросали камни, кирпичи. Окна были выбиты. Угрожали сжечь дом вместе с нами. Дальше в Лужках оставаться было нельзя и мы ушли из родного дома.

Нашлись добрые люди и пустили нас жить. Я поступил в институт. Тяжело было жить на стипендию , подрабатывал где только мог. Успешно завершил учёбу, и меня направили работать инженером в город Шахты.

Ада Райчёнок
(перевод с белорусского)

Из книги “Еврейская трагедия на шарковщинской земле в годы немецкой оккупации” (составитель А.Э. Райчёнок)