Нехама и её невестки. Справа – Сима-Рейзл Жуковская-Миндлина.Много героев в еврейской  истории. Все заслуживают, чтобы ещё и ещё раз вспомнили о них. Я напишу про свою семью, которую считаю героической.
Мой прадед Иче Жуковский, по кличке Бражник, был одним из самых богатых людей в Бобруйске. Ему принадлежали дома, которые он сдавал в аренду, гектары земли, которые он брал в аренду, и стадо коров. Он сам работал от зари до зари, работала его жена (моя прабабушка Нехама), работали 13 сыновей и дочь Мнуха, с которой я ещё успела познакомиться.

 

Рассказ первый
Как женился дедушка Гирш

Одним из тринадцати сыновей и был мой дедушка Гирш. Он, молодой 20-летний парень, влюбился в соседскую девушку Симу-Рейзл. Но когда Гирш собрался на ней жениться и просил благословления у своих родителей, то получил жестокий отказ. Иче возмущался, что, мол, девушка не ровня его сыну. Её семья была очень бедная. После смерти матери Сима-Рейзл, как старшая, воспитывала семерых братьев и сестру. Но когда Гирш сказал, что всё равно женится на Симе-Рейзл, то вместо благословления получил  отцовское проклятие.

Мои бабушка и дедушка всё-таки поженились, у них уже росли дети: Либа, Хаим, Нохим, Илия, Эфраим. Но прадедушка Иче Жуковский никогда не заходил к ним в дом, даже не хотел видеть своих внуков и слышать о них. Хотя жили они на соседней улице. Он приказал жене и своим детям не общаться с Гиршем и его семьёй.

…Наступил 1928 год. В марте родилась в семье Гирша и Симы-Рейзл девочка Сара, ставшая всеобщей любимицей. Бабушка пошла её записывать в ЖЭК (как тогда было положено). А там в это время по делам был Иче. Когда бабушке выдали свидетельство о рождении младшей дочери, и она ушла, Иче спросил: «Вер из дос а шейне вайбл?» ( Кто эта красивая женщина? – идиш).  Ему ответили, что это его невестка – жена его сына Гирша. Он стал расспрашивать, и ему рассказали, что их семья живёт дружно, уже шесть детей воспитывают, но очень бедно.

Бабушка, а потом и мама рассказывали мне, как в тот же день Иче пришёл в дом сына, не здороваясь, прошёл в детскую, наклонился над коляской, где лежала новорождённая, и сказал: «Майне мейдл!» (Моя девочка – идиш). Сказал, как припечатал. А вечером во дворе появились: корова, лошадь, куры, гуси, утки, козы. И  несколько мешков зерна. Это и помогло выжить семье в голодные 30-годы, когда Иче Жуковского уже не было в живых.

Его в 29-м раскулачили. Он не мог понять за что? Ведь у него не было батраков. Работал сам и вся его семья.

Вскоре, в том же году, мой прадед Иче умер от разрыва сердца. Возможно, это спасло семью «кулака» от вынужденного переселения в Сибирь.

Моя бабушка Сима-Рейзл, когда была недовольна моей мамой, своей дочерью Сарой, говорила: «Точно свёкор, такой же характер».

Правда, у самой бабушки тоже был характер далеко не сахарный. Но благодаря ей семья успела уехать в эвакуацию перед самым приходом в Бобруйск фашистов. Дедушка Гирш, который знал немцев по Первой мировой войне, сначала наотрез отказывался уезжать из Бобруйска.

«Послушай, Сима-Рейзл, – говорил он. – Немцы – культурная нация. Они нас не тронут. А мы вернём землю и дома моего отца и будем жить припеваючи».

Моя бабушка сказала: «Ты понимаешь, что говоришь? Хаим в армии. Два сына – комсомольцы, дочь – пионерка. Немцы первыми нас убьют».

Подвода с семьёй моей бабушки была последней, которая проехала мост через реку Березина. Спустя месяцы они оказалось в эвакуации в далёкой Курганской области.

На войне погибли мой дядя Хаим и дедушка Гирш, умерла от голода моя прабабушка Нехама, многие наши родственники остались в оккупированном Бобруйске и их последняя дорога была к месту расстрела узников Бобруйского гетто. В каменских рвах лежат 74 человека из семей Жуковских-Миндлиных (девичья фамилия бабушки).

…Это только небольшая часть истории моей семьи. Вы спросите, что же здесь героического? Я отвечу: «Да, так жили многие еврейские семьи. Со своими радостями и бедами, находками и потерями. Но это – история моей семьи. И для меня каждый из моих родственников – герой».

Уже никого нет в живых – ни моей мамы Сары, ни её братьев, ни бабушки Симы-Рейзл, ни дедушки Гирша, ни прадедушки Иче, ни прабабушки Нехамы. Но, благодаря им, есть мы – их внуки и правнуки.

Мы живём в разных странах, по всему миру, и храним историю нашей семьи!

Рассказ второй
Бабушка Муха

Я уже упоминала, что была знакома с единственным, оставшимся в живых после войны, ребёнком моего прадеда Иче Жуковского – маминой тётей Мнухой. Она жила в том же переулке, где и родилась, где жили её родители, и где жила моя бабушка Сима-Рейзл со своим вторым мужем Беркой Марголиным. О Берке я обязательно ещё напишу. Он этого стоит. Но попозже.

…Жили мы тогда в рабочем посёлке, в народе Халтуринский – по названию мебельной фабрики, где работал мой отец. За хорошую работу, ему, как передовику производства, дали целую отдельную комнату в бараке. Посёлок этот находился через дорогу от переулка, где жили все Жуковские. И мама очень часто водила меня к бабушке.

Но возвращаюсь к Мнухе. Это была крупная женщина, борец за справедливость, которая держала в страхе всех соседей-выпивох. Я очень любила Мнуху, и когда видела её на улице возле маленькой хатки, бежала к ней, крича на весь переулок: «Бабушка Муууууу-ха!!!».

Мнуха останавливалась, строго смотрела на меня – свою племянницу, и всегда говорила одну и ту же фразу: «Сара! Неужели ты не можешь научить ребёнка правильно говорить моё имя? Я не муха, я – Мнуха!». На что мама,  тихо сопротивляясь, отвечала, что ребёнку только два года. И слово муха ей понятней.

Бабушка Мнуха была, как бы сейчас сказали, очень фотогенична. Её лицо, в котором говорила каждая чёрточка, так и просилось на портрет. Ей многие бобруйские художники предлагали позировать, но она только отнекивалась, считая это занятие непристойным для еврейской женщины, да ещё из семьи Иче Жуковского. Она так и говорила: «Их бин нихт афарлорэнне» (точный перевод с идиш не очень пристойный, а смысловой – "я потерянная, для вас").

И только одному  художнику удалось её уговорить. Это был Абрам Рабкин, большой друг всей нашей семьи. Уж не знаю, как ему это удалось, Но когда я сейчас смотрю на портрет моей бабушки Мнухи, я снова вижу себя маленькой девочкой и слышу свой восхищённый крик «Бабушка МУУУУУУУУУУУУ- ХА!!!»

Рассказ третий
Берка

Он вошёл в мою жизнь практически сразу после моего рождения. Добрый, не очень многословный, мудрый, он был моей подружкой.

 «Дед» так называла его я и все остальные члены нашей семьи. Он Берка Марголин, был вторым мужем моей бабушки Симы-Рейзл. Его первая жена погибла в годы войны, мой дедушка Гирш – первый муж моей бабушки, погиб на Воронежском фронте в декабре 1942 года.

«Дед» и моя бабушка сошлись после войны. И он стал мне самым настоящим дедушкой. Других я не знала. И я командовала им, как хотела. Он любил меня и многое прощал. В отличие от бабушки, которая меня любила, но пыталась воспитывать в строгости. А я была далеко не ангел…

Так получилось, что по разным причинам до школы я подолгу жила у них. И если бабушка мне чего-то не разрешала (а такое бывало часто), я начинала её шантажировать. Как? Сейчас узнаете. Мой дед Берка был очень набожным. С неприкрытой головой и без молитвы за стол не садился, ходил по субботам в шул (молельный дом). Для него в доме была кошерная посуда, которой он пользовался один. И при такой набожности дедушки, совершенно светская бабушка, которая в синагогу ходила один раз в году на Йом-Кипур. И свиное сало любила. Но не могла она его есть при дедушке открыто. И прятала своё лакомство в чулане. А я знала об этом. И если бабушка мне чего-то не позволяла, я говорила: «Деда! А пойдём со мной в чулан. Я тебе что-то покажу». «Что ты мне хочешь показать?» Я тянула его к чулану, бабушка загораживала дорогу и шептала: «Что ты хочешь, маленькая негодяйка?» И я получала желаемое. Я могла его поднять среди ночи с воплем «Хочу домой к маме». Он беспрекословно одевался и  вёл меня домой через весь город. А когда я болела, он был у меня самой лучшей  нянькой.

А потом я пошла в школу. И уже на второй день я с кем-то подралась. Маму вызвали в школу. Она всё услышала от завуча о несовершенстве моего домашнего воспитания. Дома мама мне «пропесочила» хорошо мозги.

Я решила вообще в школу не ходить, прячась ото всех в детском парке. Но домой из школы приходила вовремя. И на вопрос мамы, когда я буду делать уроки, уверенно отвечала, что в первом классе домашнее задание не задают.

Так прошло две недели. Пока моя учительница Сара Александровна не пришла к нам домой проведать свою ученицу, которая так долго «болеет». Вот тут-то всё и прояснилось. Я ещё неделю в школу не ходила. Но уже по другой причине. Папа «приложился» да так, что сидеть я не могла. Это был единственный случай в моей жизни, когда меня вообще так серьёзно наказали. К сожалению, это не имело большого воздействия на меня. Ну, сколько я могла вести себя прилично. Ну, день, ну, два. А потом маму снова начали вызывать в школу. И после очередного вызова, она мне пригрозила, что всё расскажет папе. Вот этого я испугалась не на шутку. Папа много работал, чтобы обеспечить семью. Я его очень редко видела и решила не расстраивать. В очередной раз, когда меня из школы послали за мамой, я твёрдо решила, что за ней не пойду, и …пошла за дедом Беркой. Дождавшись, когда бабушка вышла во двор, я сказала: «Деда, тебя в школу зовут».

– Зачем?
– Пойдём, узнаешь.
Я постаралась, чтобы дед оставил дома слуховой аппарат (его контузило на войне), и он стеснялся своей глухоты.
– Ой, фейгеле, (птичка – идиш) я забыл дома аппарат. Я же ничего не услышу.
– Ничего деда, ты просто кивай, а я тебе потом расскажу.

Мы пришли в школу. И там деду рассказали всё, что про меня думали. (Далеко не самое лестное). Дед, как я его научила, кивал головой и при этом молчал. Когда педсовет в одностороннем порядке закончился, мы вышли на улицу и дед спросил: «Маменька, что они говорили?» Я прокричала ему в ухо: «Деда! Они меня очень хвалили. Но давай не будем об этом рассказывать ни маме, ни бабушке. А то им завидно будет». Моё слово для деда было законом. И он никому не сказал о своём посещении школы.

Неделю перед родительским собранием я постаралась вести себя прилично, чтобы маму не вызывали в школу. С большим трудом мне это удалось. Мама шла на родительское собрание спокойная и гордая в надежде, что девочка образумилась. Какого же было её удивление, когда дойдя до моей фамилии, Сара Александровна по-прежнему сказала и моём поведении.
– Сара Александровна! Но меня уже давно не вызывали в школу.
– Мы всё сказали отцу.
– Вы что-то перепутали Сара Александровна, Майин папа даже не знает, где находится школа.
– При чём здесь Майин папа. Мы всё сказали Вашему отцу.
Страшно вспомнить, чем это закончилось. Попало, конечно, мне, а ещё больше дедушке. Но он никогда, до самой смерти, не вспоминал мне этот ужасный эпизод в его биографии, когда в первый раз ему пришлось врать.

Деда Берки, моего любимого деда, нет уже более 55 лет. Он умер, когда я перешла в третий класс. Но каждый год 23 июля в его Йорцайт (годовщину смерти) я прихожу к нему на могилу и рассказываю, как я его люблю и прошу меня простить.

Майя КАЗАКЕВИЧ,
Бобруйск

Нехама и её невестки. Справа – Сима-Рейзл Жуковская-Миндлина. Жуковский Ича. Жуковская Нехама. Майя Казакевич и её мама Сара Жуковская-Бергер  у Памятника жертвам Холокоста. 9 мая 2002 г. Абрам Рабкин "Мнуха".