Местечко Германовичи. Ныне агрогородок в Шарковщинском районе, Витебской области. Первое упоминание про Германовичи в 1563 году.
Имение было собственностью Сапегов. С 1782 и до 1939 года имение было собственностью рода Ширинов.
В 1787 году Игнат Ширин на берегу реки Дисна построил костёл. В 1949 году костёл закрыли. В 1989 году святыню вновь передали верующим.
Напротив костёла дворец Ширинов. Сохранился и на сегодняшний день. Местные жители рассказывают: от Дворца идёт подземный ход под речкой Дисной до костёла (находится на противоположном берегу реки). Когда строили мост через Дисну, пробили этот подземный ход, и сегодня он затоплен водой. Сегодня в одной половине Дворца находится детский сад, а во второй половине находится музей имени Язепа Дроздовича. Музей создавала учительница русского языка и литературы местной школы Ада Райчёнок. Ей помогали ученики школы, также местные жители. В музее собрано около 6 тысяч разных экспонатов.
Начало 20 века — сложное было время, в том числе и для деревни Германовичи. Во время Первой мировой войны в деревне стояли кайзеровские войска. Во время советско-польской войны в деревне шли самые сильные бои — 1919-1920 годы.
В 1926 году в Германовичах была построена староверская Свято-Успенская церковь. В советское время церковь была закрыта.
Раньше в Германовичах было две синагоги. До войны здесь жило 50 еврейских семей — около 350 человек.
Ада Райчёнок за годы поисков составила список жертв геноцида евреев в посёлке — 293 человека.
На сегодняшний день ни одна синагога не сохранилась. Было еврейское кладбище, но в 1970-х годах местный колхоз отдал распоряжение — все надмогильные камни собрать в одну кучу. Кладбище распахали под колхозное поле. На сегодняшний день в Германовичах сохранилось только одно еврейское строение.
Франтишек Кунцевич “Мои детские воспоминания” (фрагменты).
Специально для сборника материалов “Еврейская трагедия на шарковщинской земле в годы немецкой оккупации” (составитель А.Э. Райчёнок)
1941 год. Через местечко Германовичи, от стороны Шарковщины начались переваливаться непрерывной рекой не кончающиеся массы немецких войск и боевой техники стремящиеся на восток по левому берегу реки на дисненском направлении. По большому счёту обошлось тогда без боевых действий, если не считать небольшой перестрелки, когда в ночь перед своим отступлением и сожжением моста, погиб приблудивший немецкий унтер-офицер, мотоциклист, прибывший со стороны Лужков, и один из шофёров так же приблудивший с большой группой автомашин с прицепом, загружённый артиллерийскими пороховыми зарядами и всякого рода артматериалами. Мотоциклист погиб при въезде в местечко возле дома дедушки Федорова, а шофер с машиной успел ещё промчаться через местечко и погиб не доезжая прежних Жуков.
Возвращаясь к воспоминаниям о прибытии в Германовичи главных немецких сил направляющихся в восточном направлении, помню, что с первого же дня местечко было обклеено различными распоряжениями немецких комендатур и командующих из текста которых безоговорочно требовалось от населения безупречной покорности новым властям. Прежде всего требовалось немедленно сдать всякого рода оружие, радиоприёмники и велосипеды, категорически запрещалось населению перемещаться между отдельными местностями без разрешения немецких властей (без письменных пропусков).
Еврейская часть населения лишалось всяких прав и приказывалось в строжайшем порядке всем без исключения и немедленно, носить на левой груди нашитые большие, шестиугольные жёлтые звезды,
Всем, без исключения строго приказывалось немедленно доносить немецким властям обо всем подозрительном.
За невыполнение чего-либо – расстрел, виселица или же общим, солидарным наказанием смерть всем жителям данной местности, по усмотрению немецких властей.
Наблюдалось беспокойство и подавленность, беспомощность в получившейся обстановке. Хорошо помню, с каким вниманием прислушивался к разговорам стариков и рассудочных хозяев на счёт того, как жить и что делать, чтобы не утратить своего человеческого и пережить эти очередные, наброшенные силой, страшные испытания? К сожалению, из разговоров этих не истекало ничего положительного. Старики были уверены, что все несчастья были божьим наказанием за наши грехи и непослушания в выполнении 10-ти заповедей и других церковных законов, и не было иного выхода, как только молиться Господу Богу и просить Его помилования.
А пока, через местечко проходили всё новые и новые немецкие фронтовые части, не было никаких местных властей. Часть местного мародерства, поощренная немецкими солдатами занялась грабежом складов и некоторых еврейских домов, оставленных хозяевами, нашедшими для себя по деревням и другим местам более надёжные убежища. Брали всё, что только попадало им под руки. Скоро присоединились к ним крестьяне из окружающих и даже дальних деревень. В их мешки попадали спички, табак и другие товары, вскоре разворовали склад муки в пекарне и последним был склад соли, при которой, как в огромном муравейнике, надо было здорово поработать кирками и ломами, чтобы потом лопатами наполнять солью не только мешки, но и разложенные на телегах сеники опорожненные раньше от соломы.
Оставшиеся в местечке евреи были настолько перепуганы и измучены от немецких преследований, что попрятались по уголкам и почти не встречались. Однако равины и другие набожные старики, ни на что не обращали внимания, считали своим долгом ходить в синагогу молиться Богу и покорно просить Его помилования над своей судьбой и судьбой своего народа. Удивительно, но эти еврейские патриархи одинаково думали, как и христианские старики, видя все свалившиеся несчастье божьим наказанием за грехи. Все они носили большие бороды и как только показывались на улице, сразу становились объектом заинтересованности немцев. И офицеры, и рядовые задерживали их, и старались их осмеять, опозорить и поиздеваться. Часто громко смеясь, по куску рвали их пейсы и бороды или жгли их зажигалками делая жертвами своих различных садистских издевательств.
Когда-то в жаркий погожий день, в течение нескольких часов, немецкие сапёры поставили мост в месте названым «перевоз», там, где находится теперешний бетонный. Тот был деревянный, высокий на два метра над водой и существовал от наводнения до наводнения и каждый раз необходимо было его восстанавливать. Но как бы не было, он соединял наше несчастное местечко в одну целость и жильцам облегчал своё тяжелое существование.
Не помню точного числа, но это было кажется в первой половине августа 1941 года. В Германовичах задержалась какая-то немецкая часть, а её командир потребовал, чтобы на рынок собрались все жители местечка и дал приказ своим солдатам досмотреть выполнение его. В течение получаса, когда на рынок согнали всех старых и малых, было объявлено, что «в течение 2-х часов все евреи-мужчины, если хотят, чтобы они сами и присутствующие здесь также их жены и дети остались живыми, до оснований разобрали находящуюся возле синагогу, а прежде всего очистили ее всего имущества, книг и всех предметов культа, которые следует сложить на середине рынка в одну кучу и после всего, собственноручно поджечь».
Помню, что приказ немецкого офицера переводила на белорусский язык еврейка по имени Ида. Была она женой одного из братьев Минлинов по прозвищу «французов», или же их родственницей, жила вместе с ними в одноэтажном доме. Была очень красивой, милой и культурной женщиной, блондинкой и приехала в Германовичи из города Вильно. Было ей тогда около 30 лет и в начале 1941 года была учительницей младших классов местной неполносредней школы. Её дальнейшая судьба мне не известна.
Синагога имела кирпичные стены, была обширной, полы, потолки и крыша с крепкого дерева. Не забыть до сих пор той смертельной тишины, которая залегла, когда пани Ида переводила слова приказа того офицера. Что творилось дальше? – Боже мой! Не пробую описать, прошу читателей обратиться к своему воображению, что чувствовали евреи, их семьи и все присутствующие? Это дьявольское требование, по сегодняшний день вызывают у меня мурашки по коже. Помню только, как евреи голыми руками рвали свою святыню и сносили по куску все на рынок, на растущую в глазах огромнейшую кучу под безустанный дикий вопль и плачь своих смертельно перепуганных женщин и детей. Помню, также когда вспыхнул гигантский костер, и немецкий офицер выразил своё удовольствие от выполнения приказа. После этого, когда всем казалось, что чудовищный спектакль окончен, офицер повёл рукой в сторону одноэтажного дома Миндленов и показав находящуюся возле деревянную арку, построенную местными коммунистами в сентябре 1939 г. в честь Красной Армии – Освободительницы. Он приказал евреям, чтобы с таким же «энтузиазмом» немедленно разобрали и это сооружение, располили на короткие куски, порубили и разнесли живущим в поблизости нееврейским жителям, для чего солдаты приготовили пилы и топоры. И лишь когда этот приказ был выполнен, а от синагоги остались голые кирпичные, побеленные стены без окон и дверей, а на рынке огромное, жаркое пепелище, евреям, как и всем другим было разрешено разойтись по домам. Ошеломлённые, перепуганные люди, расходясь то и дело оглядывались, и как после кошмарного сна, не могли поверить в то, что здесь произошло.
Может быть недели через две, когда ночи стали длиннее и холоднее, от стороны Шарковщины прикатили два огромных немецких грузовика с такими же огромными прицепами загружённые двигателями, снятыми со сбитых самолётов, своих или советских – неизвестно. Машины эти задержались напротив костёла и тогда оказалось, что кроме шофёров приехало в них шесть или семь немцев в том числе один офицер. Судя по их мундирам и знакам отличия, принадлежали они к какой-то технической части «ЛЮФТВАФФЕ». Подошли к нам ребятишкам и начали спрашивать про шнапс. Но тут же подоспели к ним две женщины из местных, занимающихся изготовлением самогонки и все отправились к ним. После некоторго времени вернулись пьяные и смеясь подошли к находящимся возле склада заготовленным новым телефонным столбам. По приказу своего офицера, вдруг забросили себе на плечо один здоровенный столб и со смехом пошли по улице, где жили евреи, задержались возле дома Руманишек, по команде одновременно повернулись и набравши разгона, со всей силой этим столбом-тараном начали разбивать и разваливать дом этих замечательных, хороших женщин. Почему именно этот дом? Когда после первого удара раздались крики смертельно перепуганных от такой неожиданности женщин, я и вместе со мной целая «хмара» любопытных ребятишек также испугались и драпанули по домам.
Хотел бы выяснить, что Руманишки (не знаю, фамилия это или прозвище) были очень милые две незамужние сестры в возрасте около 40 лет, очень хорошие и талантливые швеи, по заказу всех односельчан и не только, шили высококачественное личное и постельное белье. Были они на столько уважаемые всеми и на столько симпатичными, что не верю, чтобы у них могли быть какие-нибудь личные враги. Никак не могу понять почему именно им был нанесён такой удар?
На другой день выходя из костёла узнал от детей, что немцы, которые вчера разбили дом Руманишек переехали через мост и задержавшись на Лужецкой улице потребовали от евреев поставки всех шуб, тулупов, полушубков, которые имелись в их распоряжении и необходимых для немецких солдат ленинградского фронта. Из-за любопытности побежали посмотреть, что там творится. Издалека увидев машины и немцев на опустошённой улице, мы перебрались через Перезев огород и скрылись в высоких травах и придорожной полыни подошли незамеченными недалеко их и через щели забора смотрели, что будет происходить. Как раз заканчивался назначенный для евреев срок и мы увидели 4-х мужчин несущих с огромным усилием большие охапки затребованной одежды, а сзади в каком-то отдалении шли толпой их жены и дети, и ещё дальше за ними христиане, возвращающиеся из костёла по домам. Немцы приказали принесшим одежду мужчинам погрузить одежду на одну из стоящих машин. После этого начали допрашивать фамилии пришедших и когда оказалось, что нет среди них того, кого они затребовали, начали их бить и издеваться под дикие вопли и плач их жён и детей, умоляющих палачей помилования невиновных. Те, ещё более разъярились и вырвавши из забора здоровенные палки, приказали своим жертвам на четвереньках ползти по улице, глотать дорожную пыль, а сами в это время пинали их куда попало, ревели какие-то свои проклятия и изо всей силы ломали палки на их головах и спинах. Длились эти издевательства пока палачи совсем не обозлили, тогда под неустающий плач женщин, приказали своим жертвам лечь под колеса одного прицепа, а шофер заведя мотор, начал потихоньку наезжать на лежащих. От ужаса все онемели и одеревенели. Наконец немцы еле живым, сбитым и обтекающим кровью и чёрным от грязи жертвам приказали забраться на прицем и быстро уехали с глаз в сторону Лужков. На другой день, по местечку грохнула весть, что в Лужецком лесу, возле дороги нашли их тела. Одним из них наверно был Мэир Бык, другим, один из братьев Перец – имени его не знаю. Двух остальных фамилий и имен, к сожалению, так же не помню.
Вспоминая эту трагедию, каждый раз задаю вопрос: кого именно затребовали немцы, чтобы был среди несущих меховую одежду и одновременно другое – откуда немцы знали его фамилию? Ответ, по моему, может быть только один, – просто кто-то из местных подсказал им его фамилию, быть может из тех, у кого они задерживались.
Но время не стояло на месте. Пришёл момент, когда вместе с непрерывно передвигающимся, всё дальше и дальше на восток, военными действиями и в Германовичах закончился поток немецких войск, стремящихся на фронт. Показывались изредка и в небольшом количестве, чтобы контролировать реализацию издаваемых немецких распоряжений местному населению, касающихся всё новых и новых требований и обложения налогами в форме назначенного «контингента» зерновых, коров, свиней и обязательных работ для отдельных жителей и гужевого транспорта при неустанных дорожных и мостовых работах и всяких других требуемых немцами, – распорядились, чтобы в местечке все евреи переместились в гетто, в отведённый для этого район нескольких улиц по левому берегу реки, а проживающих так неевреев переместить в дома пустующие от евреев и находящиеся в остальном районе местечка.
Конечно, всё это решалось немедленно, безоговорочно и под угрозой смертельного наказания.
В таком же порядке затребовали также установления в Германовичах местной волостной управы и деревенских старост необходимых для администрации новозаявленными территориями. Помню, что были затруднения с набором соответствующих сотрудников из-за неохоты иметь сношения с врагами, но те сами разознали, кто ранее работал в бюро и ознакомлен с этого типа делами, вызывали к себе на разговор и просто заставляли принять соответствующую должность под такой или иной угрозой. Позднее же, когда немцы начали вывозить на принудительные работы всё большие массы людей, уж не только молодёжи и не только в Германию, и когда все убедились, что это не работа, а каторжное рабство, – не было уже больше никаких щепетильностей. Наоборот, все старались в местечке найти любую работу, лишь бы только никуда не уезжать.
Много лет после войны я узнал, что во время немецкой оккупации в Германовичах и в волости, работали сильно законспирированные как советские, так и польские диверсионно-разведывательные ячейки. Были они немногочисленные, но имели влияние на многих своих знакомых, через которых устраивали своих членов ячеек в волостной управе, полиции и всяких других оккупационных властях, в агентуральных целях своих организаций.
Все жили и трудились, чтобы продержаться, не имея никакой надежды на лучшее. Никто никому ни во что не верил. Нельзя было и не было где послушать радио, были какие-то «белорусские» газеты, но никто не верил в те бредни, которые в них печатались. Люди покупали их для самой бумаги, необходимой для курящих и для других, более личных целей. Не было магазинов, не было никаких товаров и как в средневековье, люди сами ткали, выделывали кожу, а на подмётки брали резину из скатов от разобранных по частями автомашин и другой военной техники, оставленной по дороге отступления советских частей. Сами так же научлись варить мыло, изготавливать зажигалки, а вместо сахара применять сахарин или патоку-сироп из сахарной свеклы. Кроме того, почти в каждом доме имелось устройство для изготовления самогонки высокого качества, табака также было сколько угодно, выращивался он удивительно прекрасно в каждом огороде. Лишь одного не возможно было ни изготовить, ни купить за никакие ценности – чувство безопасности и жизнерадостности.
Прежде всего касалось это евреев согнанных в гетто, лишённых своего имущества и главное всяких человеческих прав, а вместе с тем и всякой надежды на дальнейшее существование. Не были они связаны своей судьбы, но так, как и другие люди, пока жили – ожидали чуда.
Что касается остальных односельчан, те сочувствовали несчастным и пока евреи были в Германовичах, соблюдая большую осторожность, по ночам, помогали хлебом, молоком, картофелем и чем только была возможность. Вспоминаю об осторожности потому, что какая-либо помощь евреям была немцами строго запрещена под угрозой расстрела не только его (виновного), но и всех членов его семьи до 3-го поколения включительно.
Мне не известно, когда именно начало существовать гетто осенью, зимой или весной 1942-го года, не был свидетелем этого происшествия так, как в начале осени 1941 года моя старшая, замужняя сестра, проживавшая с мужем и своим ребёнком в городе Дисне, приехала упросить мать, чтобы разрешила дать ей меня 12-летнего тогда мальчишку за няньку своего ребёнка и помощника во всех других домашних делах. Её муж был специалистом по мостовым и дорожным работам и дома был редким гостем. Не было кому напилить и нарубить дров и заняться ребёнком, когда уходила за покупками на базар или по другим делам. Я не сопротивлялся из-за детского желания ко всяким поездкам и путешествиям, а мать своей дочери не умела и не могла отказать в помощи. Таким путем я начал жить в городе Дисна и первый раз проведал маму в начале лета 1942 года, когда евреи находились в городе Глубокое в гетто. Во время этого несколькодневного пребывания у мамы в гостях, случилось в Германовичах убийство и то двойное. Никогда раньше, ни в самом местечке, ни в волости не было никаких убийств и не слышно было до тех пор о таких преступлениях. Что же случилось? Оказалось, что один из местных полицейских, известный по прозвищам: «Кот» или «Хармовка», – некий Вацек Рубникович из деревни Жуки, предобедней порой где-то на одной из улиц местечка встретил и задержал 2-х евреев. Одним из них был молодой 18 или 19-летний парень по имени Давид, сын калеки Зелды Резник, другим – 9 или 10-летний мальчик имя и фамилия которого мне и тогда была неизвестна, но хорошо помню, что он был сыном портного, проживающего напротив почты, по улице, ведущей в сторону деревни Столица.
По рассказам свидетелей, полицейский этот задержав их, спросил почему они не в гетто? И затребовал показать пропуска. Когда оказалось, что таковых нет, снял винтовку и приказал и идти впереди через мост на левый берег реки, а когда только сошли с моста приказал им свернуть влево, и через 50 метров застрелил обоих.
Узнав об этом, как и все другие, с недоверием побежал убедиться правда ли это? Да! К огромному сожалению, была это правда. Видел собственными глазами их тела, лежащие на берегу реки. Я, как и все другие, были потрясены от негодования, жалости и стыда. Ни 55 лет истекшего с того времени, ни известие о заслуженном наказании изверга, ничто не могло вымарать из моей памяти этого кошмара.
Недолго после этого, не помню точно когда, привезли на подводе в местечко тело одного из местных полицейских. Фамилию его я не помню, но знаю, что раньше был он мостовым строителем и жил с семьей у сожжённого моста. Официально было объявлено, что утонул в Дисенке, где-то возле Премян, но среди односельчан упорно говорилось, что был утоплен евреями, скрывающимися поблизости. Говорилось при этом также, что подавляющее большинство германовичских евреев со своими семьями нашло надёжное убежище по лесам и деревням с помощью населения волости и лишь немногие оказались в Глубокском гетто. Правда это или нет, но немцы насторожились и достаточно было малейшее что-либо, как из города Глубокое или Шарковщины показывались машины полные карателей. Пока в местечке всё заканчивалось благополучно, но всё чаще наклеивались немецкие объявления со все более строжайшими угрозами для всех, кто помогает прятать евреев или способствует бандитам и диверсантам (читай партизанам), и каждый раз печатая в них всё более длинные перечни людей – жертв повешенных или же расстрелянных за несоблюдение этих распоряжений.
Что касается евреев, то про них некоторого времени не слышно было ничего, говорилось только о огромном несчастье, находящихся в Глубоком и об их роковой судьбе. Населению Германович и местным волостным властям удалось упросить гебитскомиссара в Глубоком лишь только в том, чтобы в местечке остались жить и работать две семьи опытных аптекарей, родных братьев: Семёна и Хонки Сосновиков с их женами и детьми, но как немного позже оказалось, судьба семьи Хоны, его жены Мины и единственного сына Бобки (Бориса?) оказалась намного страшнее других.
Я, к сожалению, точно не помню когда стало всем известно о так называемом «окончательном решении еврейского вопроса» то есть ликвидации еврейских гетто во всей Белоруссии. Но всё же хорошо помню, что будучи в Дисне слышал от взрослых: «Покончили с евреями, теперь возьмутся за славян»!
А что касается «бандитов и диверсантов», то фашистская пропаганда так называла партизан. Следует подчеркнуть, что во второй половине 1942 года было о них всё громче слышно: о ночных убийствах отдельных сотрудников местных властей, полицейских и немецких солдат, а также уничтожениях мостов, поджёгах, взрывах, других актах террористической тактики партизанского способа ведения войны.
Немцы взбесились не на шутку и начали террор более беспощадный. Перестали разыскивать и наказывать отдельных подозреваемых, а стали жечь и уничтожать целые деревни вместе с жильцами: мужчинами, женщинами и детьми. Так называемая коллективная ответственность применялась немцами везде, где им только хотелось, чтобы застрашить население, или там, где имелось малейшее подозрение в содействии с партизанами. Жизнь стал просто невыносимым кошмаром. Фашисты угоняли в Германию огромное количество уже не только молодёжи, но и всех трудоспособных мужчин и женщин в рабство, называемое «вспомогательными работами». Грабили народ, забирали хлеб, мясо, молоко и все, чего только хотели.
По ночам «хозяйничали» партизаны и забирали, что несчастному крестьянину удалось под угрозой смерти спрятать от немцев на прокормление себя, своей жены и детей. Несчастный народ находился между молотом и наковальней и изо дня на день не только пападал во всё большее горе и нищету, но и всё обильнее истекал кровью.
Медленно проходили дни полные угроз и безнадежности. Когда-то надоело мне быть нянькой и не смотря на протесты сестры, я опять вернулся в Германовичи и начал жить у мамы.
Заканчивался октябрь, а с началом ноября резко похолодало и выпал снег. Не помню точного числа, но однажды ночью разбудили меня крики соседей и ослепило зарево огромного пожара. Оказалось, что горит здание волостной управы, а люди стремящиеся к нему задерживались и от бессилия опускали руки. Самая красивая в местечке постройка была вся в пламенях и даже мне ребёнку было понятно и ясно, что в этом состоянии, пожара потушить невозможно, из-за огромной жары нельзя было подойти ближе 50 метров. Было подозрение, что дом подожгли партизаны и опасались мин или всяких других неожиданностей. Перепуганные люди смотрели как молниеносно пламени начали уменьшаться, и от здания вскоре остался каменный фундамент с горой догасающего жара и пепелища. Расходясь домой, думали с горечью как много красоты потеряло местечко от этого пожара и огромное бесспокойствие загнездилось в сердцах «как зареагируют на это немцы?»
Ответ на этот вопрос не пришлось долго ждать. Несколько дней позже, глубокой ночью, со стороны Глубокого приехала в Германовичи длинная колонна грузовиков, под брезентами которых полно было эсэсовцев, расположенной в Глубоком дивизии «Totenkopf».
Хорошо помню, что было снежное и морозное утро 17 ноября 1942 года и число это не забыть мне до конца жизни. Быстро, со всех сторон эссесовцы окружили местечко вместе со всеми прилегающими к нему хуторами и под угрозой смерти, штыком и прикладом выгоняли всех из домов, не давая одеться перепуганным людям, ревя и пиная выгоняли старых и малых, мужчин и женщин на улицу, а затем на рынок. Жителям хуторов более отдалённых приказывали запрягать лошадей в повозки и целыми семьями, возможно побыстрей ехать в местечко. Когда, как и все другие и я там нашёлся, увидел, что на обставленную со всех сторон, готовыми к бою пулемётными расчётами площадь, сгоняют немцы всё больше и больше народа, в большинстве мужчин и подростков, но было также немало целых семейств от старых до малых, вместе с женщинами и маленькими грудными детьми. Было также много полуодетых и в одном белье.
Среди массы народа, увидел сбитых в кучку и сидящих на снегу, под заборчиком опоясывающим памятник Ю. Пилсудскому, группу евреев, семью здешних, заслуженных аптекарей. Хону Сосновика с женой Миной и их единым 18 или 19-летним сыном (Борисом?) – прозванным Бобка.
Большинство нас, находящихся в этом окружении, готовилось к смерти и тихо молясь просили Господа Бога, чтобы она была мгновенной и лёгкой. Вдруг, неожиданно раздался винтовочный выстрел, за ним другой, третий… Все от ужаса перестали дышать и оглянувшись увидели Бобку Сосновика, который бросившись бежать от рынка, перескочил забор и кустики возле колодца и будучи на просторох огорода вдруг упал и больше не поднялся. Стреляли фашисты, те, которые находились в той части рынка, где предпринял Бобка этот бессмысленный побег так, как открытая местность и количество преследователей не давало ему малейших шансов. Бобке-красавцу, выпускнику общеобразовательного лицея, уж так хотелось жить, что от страха и огромной взволнованности он потерял способность критического мышления. Пусть родная земля будет Ему лёгкой, и не мне разбираться в Божьих судах, но то, что после этой несчастной гибели трудно что-то рассказывать, а ещё труднее описывать. Родители убитого, на глазах которых разыгралась эта трагедия, от огромного горя подняли отчаянный крик и невыносимо жалостливое, громкое рыдание. У фашистов вызвало это огромную ярость и сейчас же возле несчастных нашлось несколько ревущих свои проклятия солдат, которые из всех сил пиная куда попало, заставили свои жертвы замолкнуть и на четвереньках, как звери отползти в сторону Лужков. Палачи бросились к забору, вырвали здоровенные колы и начали ими бить несчастных по спинам, головам, ногам и куда попало. Полубезумные, от ужасного горя и страшных ударов, выполняли всё, что от них требовалось, не плакали, не жаловались и когда скрылись в Лужецкой улице, ещё долго слышны были остервенелые проклятия извергов, глухой звук беспрерывных ударов.
Не знаю, сколько времени длилось это дикое, нечеловеческое издевательство, но нам одеревеневшим от страха и холода, от этого невиданного нигде раньше чудовищного, принудительного зрелища, казалось целым веком.
Наконец немецкие офицеры подозвали к себе стоящих в стороне и видно было, что также напуганных представителей волостной управы и полиции и приказали, чтобы все согнанные на рынок немедленно построились в отдельные шеренги и когда приказ этот был выполнен, медленно проходили вдоль них и исследовательским взглядом, глубоко смотрели людям в глаза. При малейшем сомнении подзывали идущих сзади местных полицейских требуя от них выяснений, касающихся данной личности. Люстрация эта закончилась благополучно и после короткой, полной напряжения выдержки, эсэсовский офицер распорядился отпустить народ по домам.
Пережив этот страшный, незабываемый день я утратил своё детское любопытство и не ходил смотреть тела мучеников. Из рассказов мальчишек мне известно, что эти несчастные скончались и остались лежать на улице, недоходя домов братьев Федоровых. Их тела были смешаны с грязью кровавой массой и тряпьем, когда палачи добили их из оружия.
С того дня запечатлелось в моей памяти ещё и то, как я и мой дружок Генрик Свяцкий, стоя на рынке в ожидании своей очереди решили, во чтобы то ни стало, стать вооружёнными, а в случае чего дорого продать свою «шкуру». Решение это выполнилось несколько месяцев позже, когда перед Пасхой 1943 года мы удрали в Лужки к «родионовцам», а немного позже решением судьбы, в 15-летнем возрасте, совсем неожиданно оказались в рядах советских партизан и с оружием в руках мужественно били фашистов в Минской области, а потом в Полоцко-Лепельской партизанской зоне, где неоднократно имел счастье здорово бить глубокских головорезов из дивизии СС «Totenkopf» и быть может тех палачей германовичских аптекарей.
