Глазной врач – хирург Алина.В № 34 журнала «Мишпоха» было опубликовано моё эссе «Вслед за ушедшим временем».
В нём есть такие строки. «Илья Эренбург побывал в Ракове на следующий день после освобождения, 4 июля 1944 года.
“В Ракове, – писал он в книге “Люди, годы, жизнь”, – я пошёл к настоятелю собора ксендзу Ганусевичу. Он сидел, старый, тихий, среди молитвенников и выцветших фотографий.

 

Он видел, как гитлеровцы подожгли дом. В отчаянии женщина выбросила из окна младенца; подбежал “факельщик”, деловито, как головешку, подобрал ребёнка и кинул в огонь. Священник качал головой: “Я не мог себе представить, что на земле существуют столь бессердечные люди… Из Клебани увезли старого ксендза, он болел, не мог ходить, они его замучили… В Лорах собрали всех в православную церковь и сожгли… В Першай убили двух ксендзов. В Писании сказано: “Он открывает глубокое из среды тьмы и выводит на свет тень смертную, умножает народы и истребляет их, рассеивает народы и собирает их, отнимает ум у глав народа и оставляет их блуждать в пустыне, где нет пути”. Я старый человек, но как будут жить после этого молодые?..”

“Настоятель католического собора ксёндз Ганусевич, с которым я долго беседовал, рассказал об убийстве евреев. Рассказал в деталях. У него болел зуб, и он сидел у еврея-дантиста, когда велись переговоры. Дантист думал, что его будут убивать. Немцы торговались, чтобы его высылку задержали до тех пор, пока он не запломбирует зуб. Немцы, которые кокетничали с населением, спрашивали, сколько времени для этого потребуется. Если полчаса, то можно, а если два часа, то нельзя – они торопятся”.
Ксендз Ганусевич, не смотря на преклонный возраст, помогал обречённым людям, спасал еврейских детей.
“В Ракове еврейских детей вместе с польскими и белорусскими собирала монахиня Екатерина, которую звали сестра Катаржина. В детском доме продуктов не хватало, Катаржина была в дружбе с ксендзом Ганусевичем, который разъезжал по деревням и уговаривал хозяев брать детей-сирот. Таких обращали в католическую веру, и это давало шанс на спасение”.

Не одной ли из таких спасённых детей была Дора Шейвехман? Илья Эренбург в первые же дни после освобождения Ракова вместе с майором Советской Армии беседовал с ней. Девочка не решалась сама назвать им своё настоящее имя, фамилию и национальность. Настаивала на том, что она Даша Нестеренко, белоруска».

Прошло почти два года после публикации в журнале «Мишпоха» эссе «Вслед за ушедшим временем» и вдруг я получаю письмо от профессора Романа Трахтенберга из израильского города  Реховот.
«Я родственник Доры Шейвехман, о которой говорил Эренбург и писал Аркадий Шульман, – пишет он. – Отзовитесь, пожалуйста, и смогу сообщить о драматических предыдущих и последующих событиях».
Конечно же, я ответил. И буквально через несколько дней получил новое письмо от Романа Трахтенберга. Он вспоминает послевоенные события, свою молодость.

«В 1947 году я оказался на 2-ом курсе техникума, но уже другого – Индустриального. И специальность моя будущая зазвучала сверхмодно – радиолокация. Было несколько причин такого перескока. Главная – зав. отделением по этой специальности в Индустриальном техникуме оказался Вильям Григорьевич Шейвехман, то есть, мой дядя Виля.
Приезд в Иваново дяди Вили с женой (!) и дочкой (!!), был событием невероятным. Моя должность летописца требует рассказать обо всём, пусть коротко, но по порядку.
Сестра моей мамы Дора и её муж Виля перед войной жили в Минске. Дядя – радиоинженер, работал на радиостанции, Дорочка – не помню где. Они жили в достатке, только девять лет совместной жизни не привели в их благоустроенную квартиру ни сына, ни дочки. Поэтому весть о том, что Дорочка, наконец, ждёт ребёнка, дошла и до меня. Такое событие вызвало даже решение бабушки и дедушки расстаться со своим гнездом и переехать в Минск.
Но накатилась война, и все планы людей сгорели. Иногда вместе с ними самими. В первые же дни войны погибли на дороге, растворились в хаосе бомбёжек и беженцев мои баба и дед. Минск немцы бомбили. Дядя с Дорочкой (с 6-тимесячным дитя в ней) метнулись на восток, но пробиться не смогли. Дядя, чтобы не оказаться дезертиром, призвался в армию, а Дорочка сумела добраться до своей минской квартиры.

Конечно, ничего этого мы тогда не знали. Просто все пропали, и только спустя месяцы пришло письмо с фронта от дяди с сообщением, что Дора исчезла и крохотной надеждой, что мы что-то знаем? Это теперь могу разложить события одно за другим в их истинной последовательности.

Когда Дора вошла в свою квартиру, соседи вытаскивали оттуда её мебель. Дора была очень общительным человеком, она дружила со многими людьми, всем стремилась помогать, а уж отношения с соседями были более чем родственными. Поэтому она была уверена, что эти люди, горюющие о её пропаже, в таком положении, увидев её, в радости бросятся ей помогать. "Ох, вот я вернулась" – вымолвила она. Но встретила ненавидящие, нет, не испуганные, взгляды и злобное шипение, что немцы уже ищут евреев.

Дора убежала, забилась в какие-то трущобы, попала в гетто, родила там дочь. Пришёл час, когда всех погнали на расстрел. Рядом с Дорой оказалась женщина тоже с крохотным ребёнком на руках. Они успели сговориться броситься в ров раньше, чем в них попадут пули. Ночью немцы и полицаи ходили и достреливали шевелящихся. Дочка беззвучно лежала на её груди, не подавая признаков жизни. Позже они выбрались из-под трупов, и ушли в лес. Через несколько дней блужданий попутчица, выбившаяся из сил, положила своего ребёнка под деревом и ушла. Дора унесла дочку в Польшу, назвалась украинкой Дарьей, устроилась кухонной работницей к ксендзу и дождалась прихода Красной Армии.

Все эти годы дядя Виля писал нам и даже выслал воинский аттестат, по которому мама получала каждый месяц определённую сумму (помню, что мама откладывала эти деньги, но, возможно, ей не удалось сохранить их целиком. Да, и дядя Виля постоянно писал, что хочет этим помочь маме).

Ксёндз хорошо относился к толковой и безотказной работнице. Возможно, он догадывался о том, что Даша скрывала, хотя она была похожа и на хорошенькую черноокую украинку. К тому же её дочка Алиночка (такое получилось имя) росла беленькой весёлой девочкой и не вызывала подозрений у иногда заезжавших в имение немцев. Есть фотографии, где девочка сидит на руках солидного человека в рясе, и оба выглядят весьма довольными.

После освобождения Минска дядя Виля узнал о расстреле всех евреев гетто. Его письмо было полно отчаяния, он потерял надежду, с которой жил все эти годы.

В один удивительный день мы достали из почтового ящика странный, видавший виды конверт. На нём чётко был выписан наш адрес, а отправителем значилась Дарья Семёновна Нестеренко!? Мы с мамой читали этот листок, выхватывая его из рук друг друга. От кого это? О чём? Нас забила дрожь от несбыточной догадки... Мы в один голос закричали: "Это наша Дорочка! Жива наша Дорочка!"

И полетело сообщение дяде в армию. Он сумел быстро приехать за ними, возил их некоторое время в своём обозе по Германии... Ну, а в 47-м приехали к нам с демобилизованным капитаном и тётя, и хорошенькая пухленькая шаловливая сестрёнка – Алиночка, которая позже стала глазным врачом – хирургом и тысячам людей вернула зрение. Живёт теперь в Курске.

Дядя быстро устроился в техникум, где оказался единственным специалистом, подходящим для вновь открываемой радиоспециальности. Его назначили зав. отделением, избрали, как недавнего фронтовика, в партком. Труднее устраивалась Дора. Её документы были далеко не так блестящи. То что человек спасся с ребёнком от расстрела, звучало для отдела кадров никак не героически, а крайне подозрительно. Наверное, дяде непросто было заслонить чудо воскрешения жены и дочери от воинствующих атеистов.

По поводу ксендза Ганусевича я обращался в Яд Вашем с запросом о присвоению ему звания “Праведник народов мира”. Мне ответили, что мало данных. Из Вашей статьи увидел, что он таки был достойным человеком. Можно обратиться туда снова».

Я прочитал письмо профессора Романа Трахтенберга и подумал, что название эссе «Вслед за ушедшим временем» оказалось пророческим.

Аркадий ШУЛЬМАН

Глазной врач – хирург Алина. Алиночка. Дорочка, бабушка и дядя Виля.